Зыблев.ру
Зыблев.ру

7. Крысиный парк

Радикальное изучение аддикции.

В I960—1970-х годах внимание ученых привлекла природа аддикции.

Аддикция — болезненное влечение к табаку, алкоголю, наркотикам.
На моделях-животных исследователи пытались вызвать и количественно оценить тягу, толерантность, лом­ку. Самые экстравагантные эксперименты заключались в вве­дении слону ЛСД при помощи пневматического ружья, стре­ляющего шприцами, и введении в желудок кошки через катетер барбитуратов. Применительно к кокаину каждый год до сих осуществляется около пяти сотен экспериментов; некото­рые из них проводятся на привязанных к стулу обезьянах, не­которые на крысах, нервная система которых настолько по­хожа на нашу, что крысы оказываются очень подходящими животными для изучения аддикции. Почти все эксперимен­ты основываются на представлении о том, что от некото­рых веществ организм не в силах отказаться; доказатель­ством этого служит стремление животных вводить себе нейротоксин вплоть до смерти. Однако Брюс Александер и его соавторы Роберт Коамбс и Патриция Хэдэуэй в 1981 году ре­шили бросить вызов этому общепринятому мнению, основы­вающемуся на классических экспериментах на животных.

Их гипотеза заключалась в том, что если держать обезьяну це­лыми днями привязанной к стулу и предоставить в ее распо­ряжение кнопку, нажав на которую она получала облегчение, то это ничего не говорит о влиянии лекарств, но демонстри­рует воздействие ограничений — физических, социальных, психологических. Идея Александера и его коллег заключалась в том, чтобы поместить животное во вполне благоприятное окружение и уж тогда судить о том, окажется ли их тяга к лекарству непреодолимой. Если окажется — тогда действи­тельно следует видеть в лекарствах злого демона. Если же нет, то, возможно, проблему следует рассматривать не столько как химическую, сколько как культурную.

Язнаю одну наркоманку. Ее зовут Эмма Лоури. Ей шестьде­сят три года, она — декан небольшого колледжа в Новой Англии, и даже когда не находится в своем кабинете, всегда мод­но одета; сегодня, например, на ней полотняные брюки и шарф цвета молодого вина. Несколько месяцев назад что-то случи­лось с ее спиной. Позвонки, которые соединяются между со­бой, как детали «Лего», начали расходиться. Чтобы облегчить свое состояние, Эмма легла под нож, а когда пришла в себя пос­ле операции, ее единственным пропуском туда, где нет боли, оказалась коричневая бутылочка с таблетками оксиконтина.

Опиум, который в старые времена называли «Священным якорем жизни», «Растением радости», «Райским молоком», о ко­тором врачи классической Греции писали, что он излечивает «хроническую головную боль, эпилепсию, апоплексию, одыш­ку, колики, камни в печени, женские недомогания, меланхо­лию и любые отравления», опиум, странное вещество, получа­емое из длинноногих маков с их коробочками, полными семян... В Англии XIX века мак заваривали и этот отвар пили кормилицы, чтобы их крикливые подопечные успокоились. Опиум, предшественник риталина, первый психотропный препарат, продавали на улицах туманного Лондона как «Спокойствие мла­денца» и «Успокоительный сироп миссис Уинслоу».

Эмма Лоури, впрочем, смотрит на это средство иначе. Хи­рургическое вмешательство помогло ее спине, но оставило се с ужасной зависимостью.

— Я всегда была против наркотиков, — говорит Эмма. — Мне никогда не нравилось их применение с какой бы то ни было целью, а уж теперь, скажу я вам, я никогда не смогу взглянуть на мак без отвращения.

Я навестила Эмму в ее современном доме с солнечными бата­реями на крыше и белыми стенами. Сегодня Эмма читает книгу Джорджа Эллиота, обсуждает по телефону со своими подчинен­ными служебные дела, а попутно рассказывает мне свою историю. Впрочем, в рассказе и нет нужды. Я и сама вижу, как через два часа после приема очередной дозы ее тело начинает дрожать; Эмма вытряхивает из бутылочки две таблетки и кладет их на язык. Похоже, она так же не в состоянии отказаться от таблеток, как под­солнечник не может не поворачиваться вслед за солнцем.

История Эммы проста и неопровержима. Наши предки могли считать опиум эликсиром, но мы-то знаем... мы знаем, что означают иглы шприцев, затупившиеся от передачи из рук в руки, что означают сузившиеся полости носа. Мы знаем, что наркотики вызывают зависимость. Если вы достаточно долго будете принимать героин, вы привыкнете к нему. Если вы курите кокаин крэк, вы испытаете странные ощущения и вскоре почувствуете, что вам нужно все больше и больше. Мы думаем так, потому что средства массовой информации и врачи снова и снова говорят нам об этом, подтверждая свои слова данными ПЭТ — позитронно-эмиссионной томографии, — на которых видно, как от тяги мозг наливается кровью.

Однако в конце концов даже и доказательство — всего лишь продукт культуры. Брюс Александер, доктор философии, психолог, живуший в Ванкувере в Британской Колумбии, не уста­ет это повторять. Он всю свою жизнь изучает наркоманию и пришел к выводу, что алдикция зависит вовсе не от фармакологических свойств различных веществ, а от сложного пере­плетения социальных факторов, порожденных равнодушным об­ществом. По мнению Александера, химический агент не вызывает наркомании, как, скажем, споры сибирской язвы вызывают по­ражение легких. Как считает Александер, аддикция — не факт, а история, и к тому же плохо придуманная. Поэтому он подвер­гает большому сомнению случаи Эмм Лоури, анонимных ал­коголиков или мнение Э.М. Джеллинека, который был первым врачом, который в 1960-х годах назвал алкоголизм болезнью, а также позднейшие данные Джеймса Олдса и Питера Милнера, которые обнаружили, что животные в клетках предпочитают кокаин пище, так что умирают от голода. Александер утверж­дает две вещи: во-первых, ни в каких наркотиках нет ничего «непременно ведущего к аддикции»; во-вторых, постоянный прием даже самых сильных наркотиков не обязательно приво­дит к возникновению проблем.

— Огромное большинство людей, — говорит Александер, — может принимать самые вызывающие зависимость вещества, и принимать их, возможно, не один раз, по не существует не­избежного схождения в ад.

Может быть, история докажет его правоту. До начала движения за запрет наркотиков, когда продажа опиума была впол­не легальна, распространенность наркомании постоянно со­ставляла один процент. Несмотря на всех Эмм Лоури в мире, Александер может перечислить некоторые исследования, которые подтверждают его точку зрения, с точностью виртуоза-музыканта, не промахивающегося мимо клавиш, — например, проведенное пятнадцать лет назад изучение госпитализирован­ных и получавших большие дозы морфия пациентов; подавляющее большинство из них не испытывали никакой тяги к наркотикам, как только удавалось снять боль. Популяиионная программа в Онтарио показала, что девяносто пять процентов употребляющих кокаин делают это реже, чем один раз в месяц. С 1974 года в Сан-Франциско велось наблюдение за двадцатью семью испытуемыми, употреблявшими кокаин. Через одиннад­цать лет никто из них, кроме одного, ставшего законченным наркоманом, не потерял работу. Одиннадцать респондентов сообщили о том, что в какой-то период принимали наркотик ежедневно, но потом отказались от этого; семеро из этих один­надцати перешли от приема семи граммов наркотика к трем. Александер особенно подчеркивает наблюдения во время та­кого естественного эксперимента, как война во Вьетнаме: де­вяносто процентов солдат, пристрастившихся к героину на поле военных действий, перестали его употреблять, как только вер­нулись домой, перестали спокойно и естественно и вовсе не приобрели зависимости. Весьма убедительны результаты про­веденного в 1990 году исследования употребления крэка: 5,1% молодых американцев пробовали крэк один раз в жизни, но только 0,4% из них принимали его в момент обследования и менее чем 0,05% принимали его более двадцати раз в месяц об­следования.

— Таким образом, — хриплым голосом говорит мне Алек­сандер, — похоже, что вызывающий наибольшее привыкание наркотик делает законченным наркоманом одного человека из сотни.

Можно было бы продолжать. Существует много исследова­ний, подтверждающих правоту Александера, и он любит их цитировать, да и вообще он обожает возмущаться и кричать. У него мягкий голос с английским акцентом, однако в его словах есть что-то завораживающее, широко открытые глаза за стеклами очков кажутся удивленными, а руки крепко сжимают одна другую, когда он отстаивает свою правоту.

— А сами вы не употребляете наркотиков? — спрашиваю я, потому что временами он выглядит немного странным.

— В компании доверенных друзей, — отвечает он, — я принимаю ЛСД. Я делаю это нерегулярно, но наркотик дал мне воз­можность глубоко понять себя. — Он делает паузу, а я жду продолжения. — Однажды я принял дозу ЛСД и почувствовал, что моя голова находится в пасти одного дракона, а тело — другого. Тогда я подумал: «Ну что ж, я просто лягу и умру». Так я и сделал. Мое сердце перестало биться. Я понимал, что не следует бороться с чудовищами. Как только я перестал сопротивлять­ся, драконы превратились в клумбу желтых цветов, и я улетел прочь. С тех пор меня не пугает то, что я смертен.

— Давно ли это было? — спрашиваю я.

— Примерно двадцать пять лет назад, — отвечает Александер.

Что ж, думаю, это хорошая реклама ЛСД. Наркотик не только обращает вас в буддизм быстрее, чем вы могли бы разгадать простейший коан,

Коан — распространенный в буддизме вид загадки-парадокса.
но, похоже, делает это без нежелательных последствий.

Я настороженно смотрю на Александера. Я работала в качестве психолога в наркологических лечебницах и собственны­ми глазами видела могущество тяги к наркотику. Мне хотелось бы отмахнуться от Александера как от обычного пропагандис­та, если бы не наличие двусмысленных и завораживающих фак­тов; Александер подтвердил свою точку зрения изящными эк­спериментами, да и нельзя отмахнуться от тех исследований, которые он так любит цитировать. С ним можно не соглашать­ся или отправиться в самые странные места, где ваши преду­беждения умрут и на их месте возникнет открытое поле, по­крытое странными цветами, каждый из которых окажется для вас неожиданностью.

Брюс Александер вырос в «красно-бело-голубом» доме. Его отец был армейским офицером, впоследствии работавшим в «Дженерал Электрик»; в последние годы жизни он настаивал на том, чтобы его называли «полковник Александер». На юно­шеских фотографиях Брюс Александер — поразительно краси­вый юноша. В девятнадцать лет он женился на поразительно красивой девушке, и молодая пара поселилась в маленьком го­родке Оксфорд в Огайо. Климат в Оксфорде оказался холод­ным, и река Огайо серой лентой тянулась сквозь квадраты по­лей. Супружеская жизнь тоже скоро оказалась пронизана холодом. Александер изучал психологию в университете Май­ами, когда ему случилось познакомиться с работами Харлоу.

— Я подумал: «Вот человек, который изучает проблему любви, а я в любви несчастлив; мне следует стать его учеником».

Так Александер и сделал. Он написал письмо Харлоу и был приглашен в Мэдисон, где и защитил магистерскую и докторскую диссертации. Александер всем сердцем рассчитывал узнать хоть что-то об узах, которые связывают людей друг с другом.

Он пересек всю страну, поменяв холодный штат на еще бо­лее холодный, Хотя в то время он этого не знал. По прибытии в лабораторию Харлоу он немедленно получил задание наблю­дать за поведением выросших без матери обезьянок и фиксировать, сколько раз те кусали или еще как-то обижали своих детенышей. Александер наблюдал за обезьянами, но еще более внимательно он наблюдал за самим Харлоу.

— Он был ужасным пьяницей, — говорит Александер. — Он был всегда, всегда пьян. Я гадал: что может довести челове­ка до такого желания отгородиться от мира? Я много думал об этом. Я пришел в лабораторию Харлоу, желая изучать любовь, но кончил тем, что занялся аддикцией.

Началась война во Вьетнаме. Александер, к этому времени разведшийся, оставил жену и двух маленьких детей и перебрался в Канаду, потому что, как говорит он сам, <-я сделался радика­лом. Я не мог больше жить в этой стране». На другой стороне границы он сделался старшим преподавателем университета Саймона Фрэзера, и случилось так, что ему поручили вести курс по героиновой аддикции, о которой он мало что знал. Он стал интерном в наркологической клинике в Ванкувере, и именно тогда он начал рассматривать наркоманию как вовсе не фарма­кологическую проблему.

— Я особенно хорошо запомнил одного пациента, — гово­рит Александер. — На Рождество он работал Санта Клаусом в молле. Он не мог выполнять свою работу, не получив большой дозы героина. Он вкалывал себе наркотик, влезал в красно-белый костюм Санта Клауса, натягивал черные пластиковые сапоги и улыбался шесть часов без перерыва. Я тогда начал подозревать, что современные теории о злоупотреблении психоактивными ве­ществами неверны; люди принимали наркотики не потому, что находились в фармакологической зависимости, а потому, что наркотик был единственным надежным способом приспособиться к трудным обстоятельствам.

Такой взгляд нарушал и существовавшие тогда, и имеющие хождение сейчас теории, хотя современные авторы неизменно совершают ритуальные поклоны в сторону «комплексных фак­торов». Достаточно почитать посвященную наркомании лите­ратуру, чтобы заметить: все труды начинаются с признания ог­ромной роли, которую играет окружение, чтобы незаметно соскользнуть в неизбежное обсуждение электрических и хими­ческих каскадов в человеческом мозге — там, где, по Харлоу, находится сердце, ответственное за эмоции.

В 1950-е годы проводилось множество весьма убедитель­ных исследований физиологических механизмов аддикции; это направление преобладало тогда, преобладает оно и теперь. В 1954 году в университете Макгилла двое молодых психологов, Джеймс Олдс и Питер Милнер, первыми обнаружили, что бе­лые лабораторные крысы с маниакальным упорством нажима­ют на рычаг, чтобы получить электрическую стимуляцию «цен­тра удовольствия» в мозгу. За этим открытием последовало несколько знаменитых вариаций эксперимента: такие ученые, как М.А. Бозарт и Р.А. Вайс, предоставляли животным с помощью катетера самим вводить себе наркотик, и те постоянно пребывали в состоянии наркотического опьянения, при этом медленно умирая от голода. После таких демонстраций в буквальном смысле не оставалось ничего, кроме косточек и усов. Еще один эксперимент состоял в том, что белые лаборатор­ные крысы получали опиум, если ради этого были готовы пересечь металлическую пластину, бьющую током. Небольшое пояснение насчет анатомии крыс: подушечки лап, хоть и кажутся кожистыми и огрубевшими, имеют примерно столько же нервных окончаний, как и головка пениса, поэтому очень чувствительны к боли. И все же грызуны пре­одолевали заряженную пластину, дергаясь и визжа, и падали на противоположной ее стороне, припав к трубочке, по которой поступал наркотик.

Что ж, это было убедительным свидетельством фармаколо­гической действенности определенных веществ, не так ли? И убедительным свидетельством того, что аддикция — физиоло­гическая неизбежность. В конце концов, те же эксперименты можно воспроизвести на обезьянах, да и что касается людей, аналогичные примеры имеются в изобилии: опустившиеся личности, встречающиеся на городских улицах и роющиеся в помойных баках. Александер, впрочем, читал о результа­тах исследований, и они его не убеждали. Он следил за рабо­тами Олдса и Милнера. Эти двое психологов стали знамени­ты; может быть, мне следовало бы сделать их главными героями этой главы, а не второстепенными персонажами. Александер же был практически никому не известен. Олдс и Мил пер решили найти в мозгу «центры удовольствия»; они выд­винули гипотезу, что таковые расположены в субретикулярной формации. Они стали распиливать черепа крыс и вводить в мозг размером не больше фасолины крохотные электроды, крепя их сначала хирургическим клеем, а затем, для большей точности, миниатюрными ювелирными винтиками. Их интересовало, что теперь случится, а случилось вот что: крысы обожали микро-разряды в мозгу. Если электрод перемещался чуть-чуть вправо, животное делалось необыкновенно кротким; если электрод смещался чуть-чуть влево, крыса буквально пыхтела от удовольствия; при смещении вниз крыса начинала непрерывно лизать свои гениталии; при смещении вверх у нее резко возрастал ап­петит. Олдс и Милнер предположили, что «центры удоволь­ствия» расположены в разных точках мозга, и доказали это, про­демонстрировав, что когда крысы получают возможность сами нажимать на рычаг, посылающий импульсы в их обнаженный мозг, они делают это до шести тысяч раз в час, если электрод введен в правильную точку,

«Правильной точкой», как оказалось, является срединный пучок переднего мозга. Это и есть, с гордостью заявил Олдс, «центр удовольствия». Я сама отправилась посмотреть на этот узел: удовольствию трудно противиться. Мой приятель, работающий в лаборатории, представил меня другому сотруднику той же лаборатории, и мне было разрешено наблюдать, как у подопытного животного была отогнута мозговая оболочка и стали видны извилины, в которых обитают познание и воля; вот они — серые ниточки, образующие сеть удовольствия — на удивление невзрачные.

Александер тем временем консультировал пациентов, зло­употребляющих героином, по большей части бедных и недо­вольных жизнью. Почему, размышлял Александер, если центр удовольствия так легко стимулировать фармакологически, если нас так легко завоевать, почему только часть людей, употреб­ляющих наркотики, становится аддиктами? Ведь все мы обла­даем этим восхитительным, хоть и невзрачным срединным пуч­ком переднего мозга. Александер помнил о том, что забывали другие исследователи в 1960—1970-х годах, когда на обложках многих журналов появились изображения этой только что от­крытой страны удовольствия — мозга на голубом стебле. Алек­сандер знал, что физиологические «факты» существуют в ком­плексе с эмоциональными и социальными обстоятельствами; фармакология связана с везением и погодой, совпадением и прибавкой в зарплате, белой бородой и пластиковыми игруш­ками в подарок. Он все это знал, но не имел доказательств. Ему требовались доказательства.

Многие психологи и фармакологи начали выдвигать гипо­тезы по поводу природы аддикции, основываясь на обнаруже­нии центра удовольствия. Наркотики, возможно, являются хи­мическим аналогом вживляемых в мозг электродов. Они возбуждают дремлющий срединный пучок переднего мозга, за­ставляя его жаждать все больше и больше наркотика, подобно тому как почесывание укуса комара заставляет его только силь­нее чесаться.

Это простое объяснение, однако оно не особенно конкрет­но и научно. На фармакологическом уровне ученые обнаружи­ли интересные вещи. В наших головах имеется небольшая фабрика, производящая эндорфины, очень похожие на опиоиды, — естественные обезболивающие; фабрика вырабаты­вает также допамин, серотонин, которые, как известно, от­ветственны за спокойствие и разумность поведения. Наш организм сам по себе вырабатывает в умеренных количествах эти полезные вещества — столько, сколько нужно для нормаль­ного функционирования. Однако когда мы начинаем пользо­ваться импортом — скажем, вводя в сбалансированный крово­ток мексиканский героин или чилийский крэк, — наше тело думает: «Ну, теперь можно и отдохнуть». Организм перестает производить наши собственные естественные лекарства и по­лагается на внешний источник, точь-в-точь как при неразум­ной внешней экономической политике, которая в конце кон­цов оставляет нас без внутренних ресурсов. Другими словами, наше тело привыкает к синтетическим веществам и перестает производить естественную продукцию. Это и есть так называе­мая нейроадаптивная модель; согласно ей наркотики неизбеж­но разрушают нашу гомеостатическую систему и заставляют нас полагаться исключительно на внешние источники.

— Однако, — говорит Александер, — давайте рассмотрим гипотезу допаминовой недостаточности. Вы принимаете кока­ин, и ваш мозг перестает производить допамин, так что вам при­ходится принимать больше кокаина, который стимулирует про­изводство допамина. Вот и давайте рассмотрим эту гипотезу. Нет надежных свидетельств того, что допаминовая недостаточ­ность рождает у людей тягу к большим дозам кокаина.

Я решаю поговорить с консерватором, едва ли не главным специалистом по наркотикам, сотрудником Йельского универ­ситета Хербом Клебером.

— Конечно, такие свидетельства есть, — говорит он мне. — Вы же видели данные ПЭТ? Они ясно говорят о допаминовой недостаточности у кокаинистов, а такая недостаточность силь­но коррелирует с ростом тяги.

Да? Нет? Может быть? Ни в одной другой области психоло­гии, пожалуй, вы не получите таких противоречивых ответов; в наркологии наука и политика скорее пронизывают друг друга, чем обмениваются информацией.

— Послушайте, — говорит Джо Дьюмит, профессор психо­логии Массачусетского политехнического института, — данные ПЭТ ненадежны. Очень легко получить изображения, вроде бы говорящие о больших изменениях, но это может оказаться об­манчиво. Кто знает? — вздыхает Дьюмит. — Нелегко по целым дням изучать мозг. Это бесконечное и безнадежное занятие — пытаться заглянуть в самого себя снаружи. Лучше просто налейте мне стакан вина...

Александер хотел получить доказательства. Он жил в Ван­кувере, красивом городе на берегу моря. Он смотрел на крыс-наркоманок, которыми занимались другие ученые. У некото­рых из них в выбритые спинки были вживлены катетеры, жили они в тесных и грязных клетках. Может быть, с этого и начнет­ся доказательство, думал Александер.

— Если бы я жил в подобной клетке, я бы тоже принимал как можно больше наркотиков, — говорит он.

Что произойдет, гадал он, если клетку убрать, другими сло­вами, устранить культурные ограничения? Сохранится ли неоспоримый физиологический факт аддикции в других ус­ловиях? Александер обдумывал это и улыбался. У него нео­быкновенно милая улыбка — ямочки на щеках, ямочка на подбородке, словно ангел коснулся его еще в утробе матери. Он улыбался и думал: «Крысиный парк». А потом он начал его строить.

Вместо маленькой тесной клетки Александер и его коллеги Роберт Коамбс и Патриция Хэдэуэй построили для своей ко­лонии белых лабораторных крыс загон в двести квадратных футов. В этом помещении, имевшем самую комфортную для крыс температуру, имелись восхитительные кедровые стружки и все­возможные цветные шарики и колесики. Ученые позаботились, поскольку колония предполагалась разнополая, чтобы места хватало для спаривания и для родов, для активности зубастых самцов и для теплых и уютных гнезд, где могли бы укрыться кормящие самки. Затем Александер, Коамбс и Хэдэуэй распи­сали стены этого роскошного крысиного отеля яркими крас­ками. Они нарисовали раскидистые деревья, горы, по которым извиваются дороги, потоки, прыгающие по гладким камням. Они не особенно заботились о реалистичности изображения: джунгли мешались с хвойными лесами, снега переходили в пес­ки пустынь.

Для крыс, обитающих в этом парке, Александер, Коамбс и Хэдэуэй предусмотрели разные режимы содержания. Один из сценариев назывался «Соблазн»; он основывался на известной любви крыс к сладкому. Шестнадцать крыс были помещены в «крысиный парк», а другие шестнадцать содержались пооди­ночке в обычных тесных клетках. Поскольку чистый морфий — горький, а крысы ненавидят все горькое, исследователи в его раствор добавляли сахарозу, с каждым днем все больше и больше, пока не получился настоящий крысиный дайкири, содер­жащий предположительно неотразимые опиоиды в неотрази­мо вкусном напитке. Обе группы крыс получали также обыч­ную воду из-под крана, которая, должно быть, выглядела совсем непривлекательно по сравнению с блестящими бутылочками раствора наркотика.

И вот что было обнаружено. Содержащиеся в тесных клет­ках-одиночках крысы сразу же оценили сладкий напиток с мор­фием; мне ясно представляется, как они падали на спины, гля­дя вверх остекленевшими глазами и медленно помахивая в воздухе розовыми лапками. Обитатели же «крысиного парка», напротив, не стремились пить раствор наркотика, каким бы сладким он ни был. Хотя иногда животные и пробовали его (самки чаще, чем самцы), они обнаруживали стойкое предпоч­тение к обычной воде, и при сравнении двух групп оказалось, что обитатели клеток поглотили в шестнадцать раз больше нар­котика, чем их привилегированные собратья, — результат, не­сомненно, статистически значимый. Очень любопытен и такой факт: когда исследователи добавили к раствору, содержащему морфий, налоксон (вещество, нивелирующее действие опиоидов, но не мешающее напитку оставаться сладким), крысы из «крысиного парка» пересмотрели свое отношение к содержа­щей наркотик воде и охотно ее пили. Результаты этого порази­тельного опыта показывают, что крысы, оказавшись в действи­тельно благоприятной среде, стараются избегать всего, включая героин, что нарушает их обычное поведение. Крысам нрави­лась сладкая вода, но только если при этом они не впадали в наркотическое опьянение. По крайней мере для грызунов, находящихся в благоприятных условиях, опиоиды оказались не­желательны, что резко противоречит представлению о них как о непреодолимом соблазне.

Мы полагаем, что эти результаты значимы как в социальном смысле, так и статистически. Если крысы в относительно нормальной для себя окружающей среде стойко отказы­ваются от наркотиков, то идея о «естественной склонности» неверна и данные, полученные на изолированных животных, не следует обобщать на более широкие популяции.

Наши данные вписываются в гипотезу «утешительного поведения» для злоупотребляющих опиоидами людей, по­скольку нужно учитывать, что крысы от природы чрезвычай­но общительны, активны, любопытны. Одиночное заключе­ние вызывает у людей чрезвычайный психический дистресс, и вполне можно предположить, что одиночное содержание столь же стрессогенно для других общественных животных и вызывает у них экстремальные формы «утешительного по­ведения», такие, как стремление к приему сильных анальге­тиков и транквилизаторов, в данном случае морфия.

Можно также предположить, что групповое содержание крыс приводит к их воздержанию от морфия, потому что он обладает выраженным обезболивающим и успокаивающим действием, которое препятствует игре, питанию, спарива­нию и другим занятиям, которые украшают жизнь», — писа­ли Александер и соавторы в своей главе «Хроника крысино­го парка» в книге «Запрещенные законом наркотики в Канаде» под редакцией Блэкуэлла и Эриксона.

Эксперимент «Соблазн» показал, что ничего внутренне не­преодолимого в опиоидах нет; этим он бросал вызов ментальности запрета на наркотики, которая постепенно стала преоб­ладающей и которая так или иначе зависит от исследований аддикции. В 1873 году журналист, описывая демонстрацию в пользу запретов, писал: «Потом дамы, к которым присоедини­лись зеваки, запели «Благословен господь, источник благода­ти», и тут па улицу вывезли тележки со спиртными напитками. Некоторые женщины плакали, некоторые пели невпопад, некоторые благодарили». Эту цитату можно рассматривать как еле заметный побудительный стимул для работ Олдса и Милнера, для современных войн с наркотиками и поддержки их учеными, но и для высказываний их оппонентов вроде Александера, которые провели тонкие исследования, чтобы опровергнуть предубеждение, настолько укоренившееся, что мы его за собой уже не замечаем.

Проведенный Александером и его коллегами эксперимент был, однако, неполон. Ученые убедительно показали, что кры­сы отвергают даже весьма соблазнительно предлагаемые им нар­котики, если те мешают доступным им удовольствиям. Однако перед исследовательской командой стоял и другой вопрос, и ка­сался он уже существующей аддикции. Александер и его кол­леги попытались вызвать наркоманию у обитателей крысиного парка, но безуспешно. Их оппоненты могли бы возразить: «Пре­красно. Создайте крысам безбедное существование и возмож­ность секса двадцать четыре часа в сутки, и им не захочется кай­фа. В реальном мире людям так не везет, и они начинают принимать наркотики в тяжелую минуту, а потом не могут ос­тановиться. Ломка настолько болезненна, что сама по себе га­рантирует продолжение приема наркотиков». Чтобы проверить это утверждение, исследователи снова воспользовались двумя группами крыс: живущих в «крысином парке» и живущих в клет­ках. В течение следующих пятидесяти семи дней—достаточно дол­гого времени для формирования аддикции — они превратили всех грызунов без исключения в наркоманов, потому что не давали им другого питья, кроме воды с добавлением морфия. «Это было до­статочно долго, — пишет Александер, — чтобы вызвать толеран­тность и зависимость».

По истечении этого времени обе группы крыс снова стали получать как обычную воду, так и воду с морфием. Как и мож­но было предсказать, крысы, сидевшие в клетках, продолжали предпочитать напиток с морфием; те же животные, которые жили в «крысином парке», несмотря на то что уже преврати­лись в наркоманов, нерегулярно выбирали раствор морфия и вообще снизили потребление наркотика, несмотря на ломку. Отсюда следует вывод: даже уже сложившаяся аддикция не непреодолима. Нарколог Стэнтон Пил указывает: все согласны с тем, что никотин вызывает еше большее привыкание, чем ге­роин, и тем не менее девяносто процентов людей, начавших ку­рить, отказываются от табака самостоятельно, без всяких «про­грамм»,-«спонсоров» и «профессиональной помощи». Но как насчет ломки? Александер предполагает, что ломка не облада­ет той силой, какую мы ей приписываем. «Животные в «крысином парке» проявляли некоторые незначительные признаки ломки, — пишет Александер, — например, дрожь, но не было никаких мифических припадков, о которых так часто прихо­дится слышать».

Что ж, может быть, у крыс и не было в отличие от людей, что мы видели своими собственными глазами. «Огромное большинство людей, испытывающих героиновую ломку, страдают не больше, чем при обыкновенной простуде, толь­ко и всего», — утверждает Александер. Его точка зрения, ос­нованная на наблюдениях за обитателями «крысиного парка», такова: хотя ломка реальна, она не обязательно так страшна, как это описывается в средствах массовой информации, — жут­кие страдания и глубокое повреждение тканей. Что гораздо важ­нее, ломка не обрекает употребляющего психоактивные веще­ства на вынужденный их прием, если судить по данным, полученным на крысах.

— Я думаю, — говорит Александер, — что ломка, как и сама наркомания, постоянно преувеличивается; это часть легенды, которую люди слышат и повторяют. Согласно такой парадиг­ме, употребляющие наркотики считают невыносимым мучени­ем то, что на самом деле является только дискомфортом. Уж крысы-то точно не выглядели испытывающими невыносимые мучения. То же самое можно сказать о тысячах солдат, вернув­шихся из Вьетнама, и многих других, кто приобщается к нар­котикам, испытывает ломку, но все-таки бросает их принимать.

Исследования Алсксандера свидетельствуют о том, что ад-дикция на самом деле вполне поддается контролю воли. И крысы, и люди, так сказать, курят опий, а потом без проблем отка­зываются от него. Если же не отказываются, то не потому, что в этом есть нечто непреодолимое, а потому, что их специфичес­кие обстоятельства не предлагают им лучшей альтернативы. Лд-дикция, с точки зрения Александера, — стратегия жизненного стиля и, как и все создаваемые человеком стратегии, подвер­жена влиянию образования, отвлечения, возможностей; тут дело в выборе.

Александер хорошо помнит «крысиный парк», хотя теперь ему за шестьдесят, а свой эксперимент он проводил двадцать пять лет назад. Он помнит, как превращал своих крыс в нарко­манок, и потом ждал и наблюдал, что из этого получится.

— Мы все время об этом говорили — за обедом, в выходные дни, — рассказывает Александер. — Мои дети приходили в ла­бораторию и смотрели на крыс, помогали в сборе данных. Было так увлекательно видеть, как благодаря крысам все общепри­нятые взгляды на аддикцию подвергаются сомнению. У меня в жизни была всего одна хорошая идея, и все. Но одна-то была — так что не приходится жаловаться.

Я не слышу сожаления в голосе Александера, когда он го­ворит о своей единственной идее. Может быть, все-таки он не­множко разочарован, хоть и отрицает это. Факт остается фак­том: ходя данные, полученные благодаря «крысиному парку», чрезвычайно значимы и бросают вызов нашим коллективным и индивидуальным представлениям, ни тогда, ни теперь никто не обратил на них особого внимания.

— Мы написали о своих результатах, — говорит Алексан­дер, — мы хотели, чтобы наши данные опубликовали в «Сайнс» или «Нейчер». Им следовало появиться именно там. Но наши статьи отклонялись — снова и снова. Это очень ра­зочаровывало.

В конце концов статья о «крысином парке» была напечата­на в уважаемом, но имеющем меньший тираж журнале — «Фар-маколоджи, биочемистри энд бихейвер».

— Это хороший журнал, — говорит Александер, — у него безупречная репутация, но читают его меньше ученых. Ведь там речь идет о фармакологии.

Карьера Александера с ее психосоциальным уклоном ока­залась скромной, в то время как биологические парадигмы пользовались все большим признанием и привлекали все боль­ше исследователей. В 1970-х годах ученый из Стэнфорда, Ав-рам Гольдштейн, открыл естественные производимые челове­ческим организмом опиоиды — эндорфины — и предположил, что злоупотребляющие героином страдают недостаточностью этих эндогенных веществ. Он выдвинул гипотезу, согласно ко­торой введение эндорфинов снимет влечение к наркотику; од­нако эта стратегия полностью провалилась. Только это не име­ло никакого значения: в прессе появились положительные отклики, потому что гипотеза Гольдштейна представляла со­бой биологически обоснованное объяснение, а наша культура предпочитает именно такие модели — модели, где речь идет о молекулах, модели, игнорирующие факторы, наиболее заинте­ресовавшие Александера: расовую и классовую принадлеж­ность, нюансы образа жизни во всех их разнообразных прояв­лениях.

Иногда Александер сердится. Он обвиняет биомедицинс­кие корпорации в сокрытии важной научной информации о сложности проблемы наркомании из политических сообра­жений. В конце концов, если бы информации, полученной при эксперименте с «крысиным парком», было отдано дол­жное, нам пришлось бы бороться с трущобами и вообще из­менить политику, финансируя образование, а не производ­ство лекарств. Критики Александера, впрочем, обвиняют его в искажении данных ради разжигания публичных дебатов, когда он оказался бы в центре внимания. Так, например, считает «царь аддикции» Клебер, который гордится своим йельским образованием и презирает любые исследования «к северу от Коннектикут-ривер». Как показывает ориентированный па «Лигу плюща» компас Клебера, «крысиный парк» находится в научном эквиваленте тундры; поэтому-то, наверное, «царь ад-дикции» говорит:

— Когда я впервые услышал о ванкуверском эксперимен­те, я счел его остроумным. Теперь же я думаю, что в нем было множество методологических недочетов.

— Каких? — спрашиваю я.

— Не помню, — отвечает Клебер.

— Александер говорит, что вы считаете зависимость неизбежной, потому что возможность приобретения наркотиков ве­дет к аддикции.

— Это просто смешно! — восклицает Клебер. — Я такою никогда не говорил и я так не думаю.

— Если вы так не думаете, — говорю я, — тогда почему вы против легализации наркотиков?

— Кофеин, — говорит Клебер. — Сколько человек в этой стране испытывают зависимость от кофеина?

— Очень много, — отвечаю я.

— Примерно двадцать пять миллионов, — подтверждает он. — А сколько испытывают аддикцию по отношению к ни­котину? Около пятидесяти миллионов. А к героину? Два милли­она. Чем больше людей имеют доступ к определенному веществу, тем большее число становятся зависимыми. Никотин в сигаретах легкодоступен, поэтому так много курильщиков. Если бы героин стаи так же доступен, число наркоманов опасно выросло бы.

И все же Александер утверждает, что уровень аддикции до принятия законов против наркотиков был постоянным и со­ставлял всего один процент. Он также говорит, что сказать, будто доступность ведет к аддикции, — все равно что сказать, буд­то наличие пищи ведет к ожирению, что в большинстве случаев не так.

— Вот скажите, — продолжает Клебер, — сколько времени вам потребуется, чтобы получить кружку пива?

— Минута, — отвечаю я, думая о запотевших зеленых бутылках в холодильнике.

— А сколько времени потребуется, чтобы приобрести сигареты?

— Двадцать минут, — говорю я, имея в виду ближайший магазинчик в нескольких кварталах от моего дома.

— Прекрасно, — продолжает Клебер, — а как быстро, — го­лос его понижается, — вы смогли бы раздобыть героин?

Благодарение Богу, что мы говорим по телефону: я крас­нею, а глаза начинают бегать. Дело в том, что я могла бы раздо­быть кокаин или его химический эквивалент всего за три се­кунды, вместе с различными галлюциногенными травками, о которых мой любящий химию муж узнал из Интернета. Мы — семейство фармакофилов.

— Так как быстро? — переспрашивает Клебер... мне ме­рещится или я слышу в его голосе угрозу — уж не заподозрил ли он?..

— На это понадобится много времени, — слишком поспеш­но отвечаю я. — Несколько часов, а то и недель.

— Ну вот видите, — говорит он. — Доступность увеличива­ет возможность приобретения, приобретение ведет к аддикции.

И все же... Вот она я с полной возможностью приобретения — у нас имеется чай из мака и купленный по рецепту гидромор-фон, маленькие белые диски, только они совершенно меня не интересуют. Я иногда гадаю, почему у меня не возникает жела­ния попробовать имеющиеся в изобилии психоактивные вещества, хотя мой муж, страдающий от постоянных болей, от них не отказывается. Я часто о нем беспокоюсь: он сидит над чаш­кой чая, приняв две таблетки гидроморфона, и зрачки его де­лаются черными точками. Я говорю ему:

— Ты скоро станешь, если еще не стал, наркоманом, — и он отвечает, будучи, как и я, поклонником «крысиного парка»:

— Ты же знаешь результаты настоящего исследования, Ло­рин. Я ведь живу в загоне, а не в клетке.

Тем не менее существуют настоящие наркоманы, которые ничуть не интересуются теориями или политикой, а просто страдают и ищут облегчения. Существует, в конце концов, Эмма Лоури, тело которой предъявляет свидетельства, которые труд­но игнорировать. Хоть она, как и мой муж, живет в человечес­ком эквиваленте «крысиного парка», ей никак не удается вы­путаться из сетей опиоидов.

— Творится что-то ужасное, — говорит она мне после каждой попытки уменьшить дозу. — Желудок скручивают спазмы... — В ее голосе звучит настоящее отчаяние. — Никто не предупредил меня, что эти таблетки так опасны. — В после­днее время она пользуется скальпелем, чтобы соскабливать с таблетки тоненький слой и тем самым понемножку и медленно уменьшать дозу в надежде сорваться с крючка.

Тем временем нашу страну охватил ужас перед оксиконтином. Это название появилось на обложке «Нью-Йорк тайме мэгэзин», и повсюду испуганные аптекари вывешивают объявления: «Здесь не продается оксиконтин», надеясь предотвратить этим взломы.

Нетрудно найти свидетельства, опровергающие данные, по­лученные благодаря «крысиному парку». Богатые люди, любые потребности которых удовлетворяются, часто злоупотребляют наркотиками, и имеются убедительные доказательства измене­ний, происходящих в мозгу при постоянном приеме опиоидов или кокаина, изменений, которые запросто могут побороть сво­бодную волю. У Александера, конечно, есть ответ на все это: богатые оказываются в клетке социальных условностей, а дан­ные ПЭТ говорят лишь о корреляции изменений в мозгу с при­емом наркотиков, а не о причинно-следственных связях. Вы можете долго выслушивать возражения Александера критикам его позиции, но эти возражения ничего не меняют в том нео­споримом факте, что, несмотря на чудеса в его сказочной кры­синой стране, эксперимент мало что изменил в нашем восприятии проблемы наркотиков. Так что же делает этот экспери­мент великим?

Клебер утверждает:

— Эксперимент не был великим. Сам Александер признает:

— «Крысиный парк» не стал знаменит. С какой стати вы включаете его в свою книгу? Он имеет лишь очень немного сто­ронников.

Верно: «крысиный парк» невелик, но невелики и «Вайн-сбург, Огайо» Шервуда Андерсона и «Уроки ножа» Ричарда Зельцера; однако эти работы — маленькие драгоценности, и их ненавязчивый резонанс силен. Что еще более важно, они незаметно стали моделями, которым следуют более известные литературные произведения; то же самое происходит и с кры­сами Александера. Его эксперименты послужили толчком для знаменитых исследований, некоторые из которых упомянуты выше и которые показали, как маловероятна аддикция в чело­веческой популяции. Работы Александера и его коллег были среди тех, которые вызвали интенсивное изучение приема мор­фия раковыми больными, и обещающее интересные результа­ты изучение биопсихосоциальных различий между людьми, принимающими морфий, чтобы избавиться от боли, которые редко становятся наркоманами (Эмма, конечно, в эту группу не входит), и принимающими наркотики ради удовольствия, что обычно и ведет к беде. Самое главное — полученные Александером результаты побудили ученых к проведению интерес­ных программ, посвященных изучению воздействия окружаю­щей среды на человеческую психологию. Осуществленное в 1996 году в Иране исследование женщин, живущих в домах, предназначенных для одной семьи, и тех, кто обитает в много­семейном жилище, показало значимо более высокую плодови­тость первых по сравнению со вторыми; другими словами, пло­довитость падает в результате скученности. Изучение тюрем продемонстрировало рост таких явлений, как самоубийства, убийства и болезни, при переполнении камер. При тестирова­нии испытуемые, находившиеся в тесных помещениях, пока­зывали худшие результаты, чем те, кю выполнял задания и про­сторных комнатах.

Весьма прохладный прием, оказанный «крысиному парку», должно быть, разочаровал Александера, но ненадолго. В отли­чие от своего учителя, Харлоу, Александер не кажется подвер­женным депрессии или злоупотреблению алкоголем, хотя в раз­говоре он несколько раз упоминает, что был несчастен в любви. Это невезение, похоже, не помешало ему увлеченно продолжать исследования в избранной области. «Крысиному парку» выпа­ла судьба вышедшей, но не попавшей в список бестселлеров книги, и Александер продолжал думать, планировать, пробовать. Он вошел в правление отеля «Портленд» в Ванкувере, учреждения, предоставляющего страдающим СПИДом наркома­нам возможность получить чистые шприцы, переночевать в теплой комнате, умереть, не теряя достоинства. Он изучал ста­ринные опиумные притоны в Китае, комнатушки, где тонкая белая пыль липнет к потрескавшимся стенам. Он начал читать труды Платона, «первого психолога», не огорчаясь тем, что уни­верситет Саймона Фрэзера из-за непопулярности «крысиного парка» и отказал ему в дальнейшем финансировании. Через некоторое время университет под давлением защитников жи­вотных, которые нашли вентиляционную систему в лаборато­рии устаревшей, закрыл лабораторию; в ее помещении — без ремонта вентиляционной системы — был открыт студенческий консультационный центр.

— Для крыс помещение не годилось, — говорит Алексан­дер, — но для людей оказалось в самый раз.

Впрочем, в его голосе нет горечи. Оказавшись без лабора­тории и без крыс, Александер обратился к истории, зарылся в загадки прошлого, изучая давно исчезнувшие культуры в по­исках разгадки того, как возникает или не возникает аддикция.

Он с интересом обнаружил, что бывали времена в человечес­кой истории, когда аддикция фактически оказывалась нулевой: так было у канадских индейцев до ассимиляции и среди соб­ственных британских предков американцев до начала промыш­ленной революции. Люди обрабатывали землю и жили ее пло­дами, смотрели на луну — эту таблетку в небесах. Александер обнаружил, что уровень аддикции растет не с увеличением до­ступности психоактивных веществ, а пропорционально чело­веческой неустроенности, неизбежного следствия возникнове­ния рыночного общества. Его теория заключается в следующем: рыночное общество смотрит на человека как на продукт, кото­рый добывается, перемещается, переделывается в соответствии с экономическими потребностями.

— В конце XX века, — говорит Александер, — бедные и бо­гатые одинаково могут без предупреждения лишиться работы, общины стали слабыми и неустойчивыми, люди на протяже­нии жизни постоянно меняют семьи, занятия, профессии, языки, национальность, программное обеспечение и идео­логию. Цены и доходы столь же изменчивы, как и обществен­ная жизнь. Даже продолжение существования привычных экономических систем под вопросом. Как среди бедных, так и среди богатых постоянные перемены разрушают тонкие межличностные и социальные связи, меняют материальный мир и духовные ценности — все то, что необходимо для психо­социальной интеграции.

Лишившись всего этого, объясняет Александер, люди, как и крысы в клетках, ищут замену — не потому, что замена при­влекательна сама по себе, но из-за неблагоприятных обстоя­тельств, из-за того, что теперь у нас нет богов.

Окончательный анализ, таким образом, показывает, что ре­негат Александер оказывается на самом деле традиционалис­том. Годы радикальных исследований привели его к вполне консервативному заключению: значение имеют крепкие связи, любовь, привязанность, рождаемый ими ежедневный ритм — дружба, семья, собственный участок работы. Уик-энды Алек­сандер проводит на ферме на острове, посвящая их работе и простым занятиям. Может быть, тут он и его оппонент Клебер нашли бы общие интересы. Александер полагает, что трудные жизненные обстоятельства ведут к аддикции. Клебер считает, что к ней ведет возможность приобретения препаратов с опре­деленными фармакологическими свойствами. Однако в конце концов эти такие разные ученые требуют одного и того же: чтобы социальная структура была красива и осмысленна, чтобы вместо банд возникали семьи, чтобы традиции определяли на­правление развития культуры.

«Наша политика должна видеть цель в том, чтобы употреб­ление наркотиков и аддикция стали маргинальным явлением. Америке следует стремиться к тому, чтобы дать каждому граж­данину шанс развивать свои таланты», — пишет Клебер.

— Когда мы передаем детям достойное наследие и приви­ваем взгляды, придающие нужную форму культуре, мы тем са­мым уменьшаем вероятность психопатологии, — говорит Алек­сандер.

Сутью того, к чему следует стремиться, является достоин­ство, и в этом согласны оба ученых.

Хотелось бы мне найти слова для однозначного финала этой главы, но там, где дело касается наркотиков, все оказы­вается зыбким, как дымок от трубки с опием. Согласно од­ним данным, Эмма Лоури, поскольку она принимала опио-иды как обезболивающее, а не ради удовольствия, не должна была стать наркоманкой — но ведь она ею стала! По мнению других исследователей, мой муж, имеющий постоянный до­ступ к наркотикам, должен страдать от аддикции — но этого не происходит. Клебер утверждает, что рост аддикции свя­зан с увеличением доступности, и может подтвердить это цифрами; Александер возражает: будь это так, цивилизации, выращивающие мак, были бы цивилизациями наркоманов, а это не так. Кто знает, каковы факты на самом деле...

В конце концов я решаю проверить все на себе. Размер вы­борки: одна я. Гипотеза исследования: никакой. Я живу то ли в клетке, то ли в загоне — не уверена, где именно. У меня боль­шой дом, хорошая жизнь, множество близких друзей, но я вы­росла в рыночном обществе, такая же неприкаянная в этом новом тысячелетии, как и все: у меня нет религии, нет большой семьи. Вот что я решаю сделать: я беру у мужа таблетки гидроморфона. Я буду принимать их пятьдесят семь дней, как крысы Александера, и посмотрю, что получится, когда я попытаюсь от них отказаться.

Я проглатываю две, потом еще три. Ясное дело, начинается кайф. Я чувствую себя счастливой. Воздух мягок как шелк, а чайка над автостоянкой — самая красивая птица на свете: бе­лая как сахар крылатая мечта.

Проходит три, потом четыре дня. Я себя прекрасно чув­ствую. Проходят недели регулярного приема опиоидов, когда я по ночам мечтаю дотянуться до луны и думаю о всяких глупых и милых вещах. Я постоянно наблюдаю за собой. Жду ли я с нетерпением очередного приема таблеток? Возникла ли у меня тяга? Я высматриваю ее признаки, как во время беременности пыталась заметить, не начинаются ли у меня судороги, кото­рые могут привести к выкидышу: что-то такое есть? Боже мой, действительно ли я почувствовала?.. Однако тогда ничего ужас­ного не случилось, не случается и теперь. Правда, у меня начи­нает болеть желудок. Морфий для меня — как не слишком ди­етический десерт, который приятно есть, но после которого остается тяжесть в животе — в целом ничего особенного. Мне было бы приятнее поужинать в дружеской компании, чем сен­тиментальничать по поводу чайки. После четырнадцати дней, когда я резко прекращаю свою затею, я чувствую себя немного не в себе, и у меня заложен нос — но у моей дочки грипп, и я могла заразиться.

Этот эксперимент показал следующее (на выбор читателя):

(а) Нет ничего неотразимо привлекательного в морфии, а физиологические тяготы ломки преувеличены.

(б) Как сказал бы Клебер, у меня нет дефектного гена, который увеличил бы мою подверженность аддикции.

(в) Поскольку я не перешла на уколы, которые сильнее стимулируют срединный пучок переднего мозга, я вообще ничем не рисковала.

(г) Я все-таки живу в загоне, а не в клетке.

(д) Никто ничего не знает.

Выберите любой из вариантов — или никакой. Сама я дей­ствительно не знаю, да и устала. Мои кортикальные центры удо­вольствия увлекут меня прочь от разрешения загадки задолго до того, как я достигну понимания; я должна буду вернуться к своей обычной жизни, в которой моему мужу периодически требуются обезболивающие, адом — теплый и знакомый, хоть сле­ва у него и протекает крыша, и по нему бродит моя дочка, а снег за окном похож на кружево. Мой мир несовершенен, но для меня достаточно хорош, пусть я и оказываюсь в лабиринте между Клебером и Александером.

Дело кончилось тем, что мне захотелось посмотреть на «крысиный парк». Мне хочется полежать в загоне, ощутить его просторность, уловить острый запах кедровых стружек, хрустящих под пальцами. Мне хочется почувствовать себя в пространстве и времени, когда я была такой же честной, как индейцы до ассимиляции, когда на земле оставались отпечат­ки моих рук, а пшеничные колосья росли, потому что я обра­ботала эту землю.

Вот я и отправляюсь в Ванкувер. Александер сохранил до­щатые расписные стенки, на которых изображены сосны, дос­тающие до небес. По этому небу плывут белые и розоватые облака, а река журчит на перекатах, устремляясь к невидимому морю. Только представьте, что вы живете в подобном месте — или его человеческом эквиваленте: где-то вроде вечной Кали­форнии, где никогда ничего не выходит из строя, где всегда до­статочно еды, где нет хищников, а пахнет сладко, как в буфете вашей прабабушки. Александер называет «крысиный парк» нормальной средой обитания.

— Мы думаем, — говорит он, — что нормальная среда оби­тания, обеспеченная этой колонии крыс, позволила им вести настолько удовлетворяющий все видоспецифические потреб­ности образ жизни, что морфин оказался не нужен.

Однако когда вы видите сохранившееся оборудование экс­перимента, расписное дерево, серебристую реку в зеленых бе­регах, когда думаете об изобилии пищи, о доступном в любой момент игровом материале, на ум приходит вовсе не «нормаль­ная среда обитания». На ум приходит «совершенная среда оби­тания», которая, я уверена, не существует в нашем мире за пре­делами лаборатории. Здесь-то и скрыт один из основных методологических просчетов Александера. Он создал рай и — что неудивительно — обнаружил, что в нем все счастливы. Но где такой рай на земле? Разве «крысиный парк» отражает «ре­альную жизнь»? Не подтверждает ли эксперимент Александе­ра, что избегнуть аддикции возможно лишь в мифическом мире, который никогда не существовал, не существует и не будет су­ществовать для нас с нашими дефектными генами и мегаполи­сами?

Если хорошо присмотреться, Александер — человек, кото­рому не везло в любви, который дважды разводился и только теперь, в шестьдесят с лишним лет, создал семью в третий раз, — романтик. Он верит в то, что «крысиный парк» воз­можен в нашем мире, что мы способны создать культуру, ос­нованную на доброжелательном взаимообмене. Кто знает, мо­жет быть, он и прав. Романтический взгляд на мир, согласно которому мы способны к самоактуализации,

Самоактуализация — стремление человека к возможно более полному выявлению и развитию своих личностных возможностей.
если только по­лучим шанс, — не менее влиятельная и привлекательная пози­ция, чем ее противоположность, классический взгляд (и мой тоже), основывающийся на скептицизме, даже цинизме: жизнь трудна; куда бы вы ни взглянули, вы обнаружите недостатки; каждая колония, к которой вы примкнете, оказывается клет­кой; и если вы хорошенько прищуритесь, то разглядите окру­жающую вас решетку. Таково мое мнение, но я не могу, да и не хочу доказать его справедливость.

Вернувшись домой, я говорю по телефону с Эммой Лоури, которая сообщает мне, что наконец-то покончила с «этими про­клятыми наркотиками». Она говорит, что никогда больше не станет принимать обезболивающие. Я знаю, что если позвоню Александеру и расскажу ему историю Эммы, он начнет возму­щаться и возражать и найдет множество остроумных доводов, чтобы показать: случай с Эммой не противоречит его взглядам. Может быть, она все еще в клетке, созданной болью, в которой она не признается; может быть, ее счастливая домашняя жизнь омрачена невыявленной депрессией; может быть, ее муж не оказывал ей необходимой поддержки; может быть, Эмма слишком много работает. Он скажет то же, что говорил уже много раз:

— Я еще ни разу не встретил человека, Лорин, ни разу за все тридцать лет своих исследований, который бы обладал дос­таточными внутренними и внешними ресурсами и тем не ме­нее стал бы наркоманом. Ни разу. Найдите мне такого, и я тут же откажусь от своих убеждений.

Я не стану звонить Александеру и рассказывать ему про Эмму. Не стану я и звонить Клеберу и рассказывать ему про своего мужа, который сумел, имея возможность принимать нар­котики и пользуясь ею, каким-то образом не попасться в ло­вушку аддикции. Я не хочу выслушивать неизбежные диатрибы в пользу обеих точек зрения. Может быть, на улицах наших городов и не идет настоящая опиумная война, но в наших уни­верситетах и лабораториях ученые, занимаясь исследования­ми, шипят друг на друга, непреодолимо привлекаемые теми вопросами, которые изучают. Что же это за вопросы? Ради чего идут яростные дебаты по поводу аддикиии? Они нужны не сами по себе, это ясно. На самом деле проблема аддикции, похоже, касается химии и ее противоборства со свободной волей, от­ветственности и ее противоборства с непреодолимой тягой, де­фицитом и его противоборством с нашей способностью его вос­полнить.

Я поднимаюсь в свой кабинет. Уже стемнело, и на столике горит лампа, бросая вокруг желтые и золотые отсветы. Стены тоже выкрашены в теплый желтоватый цвет и увешаны изоб­ражениями фруктов — слив и груш. Я люблю свой кабинет. Мне очень нравится кот, толстый и мохнатый, который спит на ку­шетке и мурлычет так громко, что это похоже на стоны. Кот появился у нас недавно. Мы взяли его потому, что у нас заве­лись мыши — много, много мышей, скребущихся под полом и запутывающихся в проводах позади холодильника. Даже теперь, когда у нас есть кот, я слышу, как они шуршат в вентиляцион­ных трубах. Должно быть, появился новый выводок. Я пред­ставляю себе этих крохотных существ, запах молока. Я слышу во сне этих оккупантов, этих ловкачей. Они играют и размно­жаются, грызут и карабкаются. Они прогрызают дырочки в ко­робках с печеньем, так что оттуда высыпается их добыча. Мыши... Надеюсь, они счастливы в нашем доме.

Автор: Лорин Слейтер

Оставьте комментарий!

grin LOL cheese smile wink smirk rolleyes confused surprised big surprise tongue laugh tongue rolleye tongue wink raspberry blank stare long face ohh grrr gulp oh oh downer red face sick shut eye hmmm mad angry zipper kiss shock cool smile cool smirk cool grin cool hmm cool mad cool cheese vampire snake excaim question

Комментарий будет опубликован после проверки

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

MaxSiteAuth.

(обязательно)