Зыблев.ру
Зыблев.ру

5. Успокоение ума.

Эксперименты Леона Фестингера.

Леон Фестипгер родился 8 мая 1919 года в семье русских эмигрантов. Он изучал психологию в Сити-колледже в Нью-Йорке, а затем стал студентом университета Айовы, где его учителем был известный немецкий психолог Курт Левин. Впос­ледствии Левин и Фестипгер перешли в Массачусетский технологический институт, а в 1957 году Фестипгер опублико­вал свою самую известную работу — «Теория когнитивного диссонанса», в которой писал: «Психологическая оппозиция не­совместимых идей (познания), одновременно принадлежащих индивиду, создает мотивационную силу, которая, при соответствующих обстоятельствах, ведет к приспособлению представлений человека к его поведению — вместо того что­бы изменять поведение так, чтобы оно соответствовало пред­ставлениям (обычно подразумевается именно эта последова­тельность)».

Фестипгер был неутомимым исследователем и экспери­ментатором. Ради проверки своей гипотезы «несовместимых идей», более известной теперь как он провел серию небольших, стратегически сложных и удиви­тельных экспериментов, которые оказались первыми, осве­тившими механизмы, с помощью которых человеческий ум осу­ществляет рационализацию.

Рационализация — самый распространенный механизм психо­логической защиты, оправдывающий мысли, чувства, поведение, ко­торые на самом деле неправильны, и объясняющий их наиболее при­емлемыми для человека мотивами. Рационализация помогает сохранять самоуважение, избежать ответственности и чувства вины.

Ее звали Марион Кич. Его звали доктор Армстронг. Они жили в Лейк-Сити, в Миннесоте, холодном ветреном ме­сте, где зимы долгие, где из низких туч падает снег, и каждая снежинка — как маленькое послание, нуждающееся в том, что­бы его расшифровали.

И вот однажды Марион Кич, обычная домохозяйка, полу­чила письмо от создания по имени Сананда. Оно пришло не в конверте, а в виде вибрации, которая заставила руку Марион Кич нацарапать на странице записной книжки следующие сло­ва: «Поднятие дна Атлантического океана приведет к затопле­нию прибрежных стран. Франция утонет... Россия превратит­ся в дно огромного моря... Гигантская волна обрушится на Скалистые горы... Земля будет очищена от людей, и возникнет новый порядок». После этого послания стали приходить часто. Они предупреждали о грядущем потопе, который случится в полночь 21 декабря 1954 года. Однако все, кто уверует в боже­ство по имени Сананда, будут спасены.

Марион Кич уверовала. Доктор Армстронг, врач, занимав­ший престижный пост в расположенном рядом колледже и встречавшийся с миссис Кич в клубе интересующихся «летаю­щими тарелками», также уверовал. Уверовали и Берта, Дон и еще несколько человек. Они образовали секту и занялись приготовлениями. Стоял ноябрь, и ночи наступали рано, темнота окутывала окрестности, как пленка дегтя. Группа уверовавших опубликовала единственное предостережение, но после этого стала избегать публичности, потому что избранных Санандой было немного, а сеять панику было бы жестоко. Тем не менее новость распространилась, и жители Среднего Запада — от Айдахо до Айовы — были заинтересованы и растеряны. Леон Фестингер, тридцатиоднолетний психолог из Миннесотского университета, узнал о секте и решил в нее внедриться. Его ин­тересовало, что произойдет, когда наступит полночь 21 декаб­ря, а никакой космический корабль не приземлится и никакой потоп не начнется. Утратят ли члены секты веру? Фестингер хотел узнать, как люди реагируют на несбывшееся пророчество.

Фестингер привлек несколько участников, которые, при­творившись обращенными в веру в Сананду, должны были про­никнуть в секту. Они следили, как другие активно готовятся к событиям, назначенным на день зимнего солнцестояния. Кит­ти, одна из уверовавших, уволилась с работы, продала дом и с маленькой дочерью переселилась к Марион Кич. Доктор Арм­стронг тоже был так убежден в неотвратимом потопе, что по­ставил под угрозу свою работу: он начал проповедовать в своей приемной, в результате был уволен и остался на мели всего лишь со стетоскопом и молоточком для проверки рефлексов; впро­чем, это никакого значения не имело. Земные блага, престиж­ные звания ничего не значили для спасительницы-Сананды и той новой планеты, куда должны были попасть уверовавшие, — дале­кой, далекой планеты, невидимой с Земли; она лишь изредка вспыхивала на небе, как красная дырочка во мраке космоса, тут же снова затягивавшаяся.

Накануне дня потопа члены секты и пробравшиеся в их чис­ло исследователи собрались в гостиной Марион Кич, чтобы по­лучить последние инструкции, которые поступали в виде слов, автоматически записывавшихся рукой Марион Кич, а также те­лефонных звонков от космонавтов, притворявшихся любите­лями розыгрышей, но на самом деле передававших закодированные сообщения. Например, один из звонивших сообщил: «Эй, тут у меня в ванной потоп, давайте приезжайте, и мы это отпразднуем!» — таков, ясное дело, был сигнал от тайного по­мощника Саыанды, и собравшиеся выразили восторг. Другое послание прибыло в виде загадочной жестянки, обнаруженной на ковре в гостиной. Жестянка было предостережением: перед тем как войти в космический корабль, который должен был при­землиться на тротуаре перед домом всего через десять минут, всем членам секты следовало избавиться отлюбых металличес­ких предметов. Женщины лихорадочно принялись избавлять­ся от кнопок на одежде и застежек лифчиков, а мужчины нача­ли отпарывать пуговицы. Одного из исследователей, у которого оказалась металлическая молния на брюках, доктор Армстронг, тяжело дыша и поминутно поглядывая на часы, отвел в убор­ную п там отхватил ножницами от брюк такой кусок, что в него ворвался холодный западный ветер.

Было уже 11.50, до посадки оставалось всего десять минут. Люди бросили работу, продали дома, поссорились с членами своих семей — их взнос был велик. Двое часов в доме миссис Кич громко тикали, сначала ровно, как бьющиеся сердца, по­том все более зловеще: полночь наступила и миновала. «Тик-так», — говорили часы, как укоризненно цокающие языки, — а с холодных небес так и не упало ни капли, земля снаружи была суха, как пустыня Ханаанская, и погружена во тьму. Некото­рые члены секты, потрясенные до глубины души, рыдали. Дру­гие просто лежали на диванах, бессмысленно глядя в пустоту. Некоторые выглядывали в окна: улицу заливал яркий свет, толь­ко это были не огни космического корабля, как они надеялись, а фары автомобилей телерепортеров, собравшихся поразвлечь зрителей.

До наступления Великого Момента члены секты воздержи­вались почти от всякой публичности, за исключением един­ственного пресс-релизас предостережением, несмотря на то что новость о приближающейся катастрофе распространилась по Среднему Западу и члены группы получали множество пригла­шений выступить по телевидению. Теперь, однако, время шло, с неба не падало ни капли, и Фестингер заметил, что начали происходить странные вещи. Члены секты раздвинули занавес­ки, чтобы камеры могли снимать; они любезно и настойчиво приглашали членов съемочной группы вдом, предлагали им чай и печенье. Марион Кич, сидя в кресле в своей гостиной, полу­чила очередное послание от таинственного существа, предпи­сывавшее связаться с как можно большим числом средств мас­совой информации и сообщить, что потоп не произошел потому, что «маленькая группа, бдевшая всю ночь, испустила так много света, что Бог решил спасти мир от уничтожения». Миссис Кич совершила поворот на сто восемьдесят градусов и стала связываться со всеми телепрограммами и газетами: теперь она хотела говорить. Около четырех часов утра ей позвонил ре­портер, звонивший за несколько дней до того и с сарказмом приглашавший миссис Кич в свою программу, чтобы отпразд­новать конец света; тогда она просто в ярости швырнула труб­ку. Теперь же, несмотря на насмешку по поводу несбывшегося пророчества, она заявила репортеру: «Приезжайте! Немедлен­но!» Члены секты звонили в «Лайф», «Тайм», «Ныосуик» и дали десятки интервью, стараясь убедить общество, что их вера и их действия были не напрасны. Узнав о том, что 21 декабря и Ита­лии произошло землетрясение, члены группы ликовали: «С Земли слезает кожа».

Диссонанс. Миллион рационализации — обманчивые складки земли, обманчивые извилины мозга и всевозможные попытки их сгладить... Мы можем только попробовать пред­ставить себе насмешливое веселье и печаль Фестингера, когда он наблюдал, как люди прибегают к лжи, не обращают внима­ние на очевидное, отсеивают, сортируют информацию, запол­няют пустоты. Для Фестингера удивительный рост числа пос­ледователей культа сразу вслед за столь очевидным провалом оказался основанием для построения теории когнитивного дис­сонанса и проведения экспериментов, эту теорию проверяю­щих. Благодаря своему внедрению в секту и знакомству со мно­гими свидетельствами историков Фестипгер обнаружил, что именно когда верования опровергаются, секта начинает актив­но вербовать сторонников: срабатывает своего рода защитный механизм. Противоречие между тем, во что человек верит, и фактами — чрезвычайно неприятная вещь, вроде царапанья по стеклу. Утешение может быть достигнуто, только если все боль­ше и больше людей, так сказать, запишутся на полет в косми­ческом корабле, потому что если мы все собрались лететь, зна­чит, мы наверняка правы.

Кажется вполне уместным, что когнитивный диссонанс об­наружил именно такой человек, как Фестингер. Он отличался сварливостью и всех постоянно раздражал.

Эллиот Аронсон был в 1950-е годы, когда бал правил бихе­виоризм, студентом Фестингера.

— Фестингер был уродливым человечком, — говорит Арон­сон, — и большинство студентов так его боялись, что предпо­читали не ходить на его семинары. Однако он в определенной мере излучал тепло. И он был единственным гением, которого я встретил в жизни.

После изучения секты Фестингер и его коллеги приступи­ли к исследованиям когнитивного диссонанса во всех его про­явлениях. Во время одного из экспериментов они платили од­ним своим испытуемым по двадцать долларов за то, что те солгут, а другим — всего один доллар. Обнаружилось, что по­лучавшие один доллар впоследствии с большей вероятностью утверждали, что они в самом деле верят в произнесенную ложь, чем те, кто заработал двадцать долларов. Почему это было так? Фестингер выдвинул гипотезу, согласно которой оправдать свою ложь всего за один доллар трудно: вы ведь в конце концов умный и практичный человек, а умные и практичные люди не совершают нехороших поступков без веской причины. В резуль­тате, поскольку вы не можете взять обратно свои слова, а день­ги — гроши — уже получили, вы и приводите свои представле­ния в соответствие с поступком, чтобы уменьшить диссонанс между собственным представлением о себе и своим сомнитель­ным поведением. Те же испытуемые, кто получил двадцать дол­ларов, не меняли своих воззрений; они как бы говорили: «Ну да, я солгал, я не верил ни слову из того, что сказал, но мне за это хорошо заплатили». Двадцатидолларовые испытуемые испытывали меньший диссонанс: они могли найти привлекатель­ное оправдание своей выдумке, оправдание в виде двузначной цифры на хрустящей бумажке.

Теория диссонанса взяла американскую психологию штурмом.

— Именно штурмом, — говорит Аронсон. — Это была по­трясающая идея — такая элегантная и предлагавшая изящное объяснение непонятному поведению людей.

Теория диссонанса, например, объясняла тот долгое время остававшийся загадочным факт, что во время корейской вой­ны китайцы с успехом обращали американских пленных в сто­ронников коммунизма. Для этого китайцам не нужно было при­бегать к пыткам или платить крупные суммы: достаточно было пообещать пленным горсточку риса или шоколадку за то, что те напишут антиамериканское эссе. После того как американ­цы писали соответствующий текст и получали за это награду, многие приобретали коммунистические убеждения. Это кажет­ся странным, особенно потому, что мы привыкли думать, буд­то промывание мозгов осуществляется с помощью яростного отскребания с применением каустической соды или благодаря щедрой взятке. Однако теория диссонанса предсказывает, что чем более жалкое вознаграждение человек получает за поведе­ние, несовместимое с его взглядами, тем больше вероятность, что он свои взгляды переменит. В этом есть какой-то извра­щенный здравый смысл. Если вы продаетесь за шоколадку, или сигарету, или горсть риса, вам лучше придумать убедительную причину такого поступка, чтобы не почувствовать себя просто-напросто тупицей. Если вы не можете забрать обратно написанное эссе или произнесенную ложь, то вы меняете свои пред­ставления, чтобы они больше не скреблись и не скрипели, а вы были избавлены от представления о себе как о тупице. Китай­цам здорово удалось интуитивно понять когнитивный диссо­нанс: они держали перед носом у взрослых людей пустяковые подачки, и те изменяли свои оказавшиеся гибкими убеждения.

Фестингер и его студенты выявили несколько различных форм диссонанса. То, что исследователи обнаружили при изу­чении секты, было названо парадигмой веры/неподкрепления. Данные, полученные при различной оплате произносимой лжи, легли в основу парадигмы недостаточного вознаграждения. Еще одна парадигма, получившая название навязанного соответ­ствия, лучше всего иллюстрируется таким экспериментом: пер­вокурсники, стремившиеся вступить в студенческое братство, должны были пройти через тяжелые или умеренные вступитель­ные обряды. Те, кто прошел через тяжелые обряды, проявляли большую преданность группе, чем те, для кого обряды оказа­лись умеренными.

Этими своими простыми экспериментами Фестингер по­ставил психологию, особенно Скиннера, с ног на голову. В кон­це концов, Скиннер ведь утверждал, что поощрение укрепля­ет, а наказание гасит условный рефлекс, но коротышка Леон несколькими быстрыми действиями показал, что бихевиоризм был неправ. Неправ! Нами движут наказания и ничтожные на­грады; в центре человеческой вселенной оказался не большой кусок сыра, а какой-то крохотный ломтик, и никаких вам голу­бей, крыс или ящиков. Существуют только человеческие суще­ства, которыми движут рассудки, стремящиеся к комфорту. Скиннер выкинул на свалку ментализм, оставив нам всего лишь механистические условно-рефлекторные отклики, но тут при­шел Леон, чудаковатый и язвительный Леон, вернул нам наш сложный мозг и фактически заявил: «Человеческое повеление не может быть объяснено только теорией поощрений. Люди мыслят. Они занимаются поразительной мысленной гимнас­тикой — ради того, чтобы оправдать собственное лицемерие».

Фестингер придерживался не слишком оптимистичных взглядов на человеческую природу. Он выкуривал по две пачки «Кэмел» без фильтра в день и умер от рака печени в возрасте шестидесяти девяти лет. Не приходится удивляться, что Фес­тингера привлекали взгляды экзистенциалистов: Сартра с его полой вселенной, Камю, который полагал, что человек прово­дит всю жизнь, пытаясь уверить себя, будто она не абсурдна. Человек, считал Фестингер, не рациональное существо, а ра­ционализирующее. Он жил со своей второй женой Труди в сель­ском коттедже, где, как я себе представляю, в сумерки ярко тлел кончик его сигареты, где вдоль стен кабинета тянулись книж­ные полки, где к притолоке был прикреплен маленький сереб­ряный свиток с какой-то историей внутри.

Одну историю я знаю. Наверное, она понравилась бы Фес-тингеру. Недалеко от того места, где я живу, в маленьком го­родке Ворчестер в Массачусетсе живет настоящее олицетворе­ние рационализации. Ее зовут Линда Санто. Пятнадцать лет назад ее трехлетняя дочь Одри упала в плавательный бассейн, и ее нашли плавающей там лицом вниз. Девочку спасли и отка­чали, но кора ее головного мозга перестала функционировать, энцефалограмма показывала лишь отдельные электрические импульсы; мозг управлял только сердцебиением и деятельнос­тью потовых желез...

Пятнадцать лет назад Линда Санто, о ком я часто читала и которую много раз показывали по местному телевидению — то ли как героиню, то ли как странный феномен, — пятнадцать лет назад она привезла свою дочку, подключенную к аппарату­ре жизнеобеспечения и с трубкой, вставленной в трахею, домой; она купала свое дитя и десять раз надень переворачивала, так что кожа девочки оставалась розовой и не возникло ни еди­ного пролежня; она подкладывала под голову Одри белые шел­ковые подушки в форме сердца и уставила всю комнату фигур­ками католических святых, потому что была очень религиозна. Одри лежала в постели, а на полке рядом Иисус протягивал че­ловечеству свое сердце, а Дева Мария смотрела на это в экста­зе... Маленькие статуэтки, большие статуэтки, стигматы на фар­форовых ладонях, свекольно-красная кровь.

Через несколько месяцев после несчастного случая, как пи­сали газеты, муж оставил Линду. Теперь у нее не было денег, но было трое детей помимо Одри. И фигурки святых вокруг по­стели девочки начали двигаться. Они по собственной воле по­ворачивались лицом к больной. Красная кровь стала течь из потрескавшихся ран Христа. По лицам святых потекло какое-то странное масло. А глаза Одри открылись и начала двигаться из стороны в сторону, туда-сюда, туда-сюда, и каждую Пасху она сто­нала от боли, а на Рождество впадала в глубокий, глубокий сон.

К Одри начали стекаться больные, страдающие рассеянным склерозом, опухолями мозга, сердечными заболеваниями, деп­рессией. Они приезжали и увозили с собой чудотворное масло, сочащееся из святынь. В доме Санто чудеса следовали одно за другим; пилигримы преклоняли колени у постели девочки и исцелялись, слепые прозревали, а у самой Одри из всех отверстий на теле стала сочиться кровь, словно она страдала за грехи все­го мира. Линда утверждала, что для нее ничего загадочного в этом нет; она знала, что ее дочь — святая, что Бог избрал Одри в качестве жертвы: она должна брать на себя боль других лю­дей, чтобы они могли исцелиться. Линда видела это собствен­ными глазами. Более того: Одри утонула в 11.02 9 августа, а за сороклетдотогов 11.02 9 августа США сбросили атомную бомбу на Нагасаки. Это, по словам Линды, покрыло позором челове­чество, а теперь несчастье Одри должно было очистить его.

История Санто — классический пример фестингеровского когнитивного диссонанса: разум матери превратил ужасную трагедию в инструмент спасения, консонанс был достигнут благодаря серии быстрых рационализации. Как, интересно, дума-лая, будет человек, так точно воплощающий открытие Фестин­гера, реагировать на его объяснение?

По телефону Линда говорит медленно и хрипло. Что-то в ее голосе удивляет меня. Я писательница, говорю я ей, я видела ее по телевизору; я изучаю убеждения и верования, и ученый по имени Фестингер...

— Что вы хотите узнать? — перебивает меня Линда. Может быть, то, что я слышу в ее голосе, — просто усталость знамени­тости. Еще одно интервью из тысяч, которые она дала, но она сделает это снова, раз уж должна — ради Одри, чтобы слава ее росла. — Раз вы журналистка, вы, наверное, хотите приехать и сфотографировать мою девочку, но я сразу вас предупреждаю, что вы должны получить разрешение церкви.

— Нет, — говорю я, — я хочу узнать, знаете ли вы о человеке по имени Фестингер и его экспериментах...

— Фестингер, — хмыкает она и больше ничего не говорит.

— Однажды существовала группа людей, — говорю я, — ко­торые верили, что спаситель явится за ними 21 декабря, а пси­холог Фестингер изучал то, что случилось 21 декабря, когда их никто не спас.

Следует долгая пауза. То, что я делаю, неожиданно начина­ет казаться мне жестоким. «Когда их никто не спас...» В трубке слышатся непонятные звуки, стук молотка, крик вороны.

— Фестингер, — наконец говорит Линда. — Это еврейс­кое имя?

— Безусловно, — отвечаю я.

— Евреи задают хорошие вопросы, — говорит Линда.

— А католики?

— Мы можем задавать вопросы. Наша вера в Бога, — продол­жает Линда, — не всегда абсолютна. Даже если у вас прямая связь по электронной почте с Иисусом, линия иногда отключается. — Линда умолкает; я слышу, как у нее перехватило горло.

— У вас? — спрашиваю я. — Это у вас линия отключилась?

— У меня рак груди, — отвечает Линда. — Он у меня уже лет семь. Я только что узнала, что у меня пятое ухудшение, и долж­на вам сказать: я устала.

Я касаюсь собственной груди, которая несет следы много­численных биопсий, и клетки под кожей начинают отчаянно дрожать.

— А не могла бы Одри... Если бы вы попросили ее исце­лить...

— Хотите знать правду? — резко перебивает меня Линда. — Хотите вы с Фестингером знать, что к чему? В плохие дни — вот такие, как сегодня — я сомневаюсь, что страдание имеет смысл. Запишите это, — говорит она.

Фестингер писал: поиск консонанса — побудительный сти­мул. Мы живем, обращая внимание только на ту информацию, которая соответствует нашим собственным убеждениям, мы ок­ружаем себя людьми, которые эти убеждения поддерживают, и игнорируем противоречивую информацию, которая может по­ставить под вопрос то, что мы построили.

Однако Линда Санто указывает на недостатки этой теории и экспериментов, которые должны были ее подтвердить. Где-то совсем недалеко от меня в эту самую минуту в полутьме си­дит женщина, которой не за что ухватиться. Ее рак и неспособ­ность ее дочери его исцелить находятся в диссонансе с ее основополагающей парадигмой, но вместо того чтобы искать консонанс с помощью рационализации, как Фестингер и я вме­сте с ним предсказывали, Линда, похоже, оказалась в подве­шенном состоянии, когда верования ломаются и образуют но­вые паттерны, разглядеть которые мы не можем. Кто знает, какие новые формы веры возникнут из готовности Линды от­казаться от рационализации ради пересмотра взглядов? Фес­тингер никогда не исследовал этот феномен — как диссонанс ведет к сомнениям, а сомнения — к ясному видению. Не изучал он и то, почему некоторые люди избирают в качестве стра­тегии рационализацию, а другие — пересмотр взглядов. Я ду­маю о Линде. Я думаю о других людях. Что позволило Исааку Ньютону заменить руку Бога законом тяготения или Колумбу отправиться в путешествие по миру, который оказался шаро­образным и не имеющим границ? На протяжении всей исто­рии встречаются примеры людей, которые, вместо того чтобы зажать уши руками, соглашались терпеть диссонанс и готовы были услышать, что из этого получится. Фестингер на самом деле — один из таких людей. Его идеи и эксперименты находи­лись в явном диссонансе с преобладавшей в те дни мудростью Скиннера. Но он шел дальше. Почему?

— Диссонанс, — говорит Эллиот Аронсон, почетный про­фессор Калифорнийского университета, ведущий специалист в области диссонанса, — изучать диссонанс на самом деле не значит наблюдать, как люди меняются. Теория просто этим не занимается.

— Вам не кажется, что это — недостаток теории? — спра­шиваю я. — Понимание того, почему одни люди творчески раз­решают диссонанс, а другие прячут голову в песок, могло бы многое прояснить.

Аронсон отвечает не сразу.

— В Джонстауне*, — говорит он, — девятьсот человек уби­ли себя ради разрешения диссонанса. Несколько человек не со­вершили самоубийства, это верно, но девятьсот-то соверши­ли, и обратить внимание следует именно на такой факт. На этом-то теория и сосредоточивает внимание — на огромном большинстве, которое держится за свои верования даже ценой жизни.

* Джонстаун — идеальный город, который начали строить в джун­глях Гайаны члены секты «Народный храм», последователи пропо­ведника Джима Джонса. После того как по приказанию Джонса были убиты члены комиссии конгресса США, приехавшие расследовать злоупотребления Джонса, он организовал массовое самоубийство (лишь отчасти добровольное) членов секты.

Я не великий психолог в отличие от Фестингера, но после разговора с Линдой у меня сложилось собственное мнение, и сводится оно вот к чему: теория диссонанса немного не попа­дает в цель, потому что она объясняет только, как мы приспо­сабливаемся к обстоятельствам, а не как мы пересматриваем свои взгляды. При этом диссонанс представляется как одно­мерное состояние, что-то вроде бессмысленного звона, хотя на самом деле фальшивый звук может также обострять наш слух и приводить к возникновению новых мелодий.

— Не думаете ли вы, — говорю я Аронсону, — что, не исследо­вав людей, отвечающих на диссонанс созданием новых парадигм, в которые вписывается новая информация, теория упускает важ­ный аспект человеческого опыта? Почему, по вашему мнению, — спрашиваю я Аронсона, — одни люди прибегают к рационализа­ции, а другие глубоко пересматривают свои взгляды? И еще более важно: как эти люди при столь радикальной смене парадигмы тер­пят долгие дни, недели, месяцы умственного скрежета, и чему мо­жет научить нас эта их способность мириться со столь мучитель­ным состоянием? Может быть, и мы могли бы поступить так же и построить для себя более осмысленную жизнь? Кто-нибудь изу­чал таких людей второго типа?

— Это касается человеческого развития, — отвечает Арон-сон. — Я был бы склонен предположить, что те, кто отвечает на диссонанс честной интроспекцией, обладают обоснованно вы­сокой самооценкой; с другой стороны, самооценка у них мо­жет быть низкой, так что им нечего терять, если они скажут: «Боже мой, похоже, что я вложил денежки не в те акции. Я про­сто недотепа».

— Но проводили ли вы эксперименты, чтобы выявить та­ких людей? Как они переживают диссонанс? Есть у вас какие-либо данные?

— Данных мы не имеем, — отвечает Аронсон, — потому что не имеем испытуемых. Люди, о которых вы говорите, встреча­ются очень редко.

Я отправляюсь с визитом к Линде. Ворчестер, штат Масса­чусетс, находится примерно в часе езды от моего дома. Это ста­рый фабричный городок, дома в нем — бывшие заводские и складские помещения. Если Линда пересмотрит свою историю о дочери-святой, о высшем смысле страданий, с чем она оста­нется? Какая новая выдумка смогла бы принести ей утешение в той ситуации, в которой она оказалась? Я задаюсь вопросом о том, как диссонанс может сделать восприятие человека глуб­же; однако глубины опасны, там живут осьминоги и щелкают острые зубы акул.

Дом Санто расположен на тихой боковой улочке. Это скром­ное строение, типичное для ранчо, выкрашенное в цвет парно­го мяса и с пластиковыми ставнями на окнах. Звонок весело звенит, и изнутри доносится голос:

— Войдите в дверь рядом, в часовню.

Наверное, это голос Линды. Я на секунду прижимаюсь ухом к двери и слышу хриплое дыхание, звяканье горшка. Там Одри. Ей сейчас восемнадцать, и у нее каждый месяц появляется кровь. А мать ее умирает.

Я обнаруживаю часовню — она находится в гараже. Здесь очень сыро и всюду, куда ни глянь, видны статуэтки святых с привязанными под подбородками маленькими чашечками для сбора драгоценного масла. В гараж входит женщина со стран­но несфокусированными глазами и коробкой ватных шариков в руках.

— Меня зовут Руби, — говорит она. — Я здесь оказываю добровольную помощь. Она прикладывает ватные шарики к влажным щекам святых и каждый шарик убирает в отдельный пластиковый пакетик. — Люди заказывают святое масло. Оно исцеляет почти что угодно.

Мне хочется спросить Руби, как она объясняет тот удиви­тельный факт, что святое масло не может исцелить Линду, мать святой, но я молчу. Я слежу за тем, как Руби обходит помещение, вытирая масло комочками ваты, и все-таки спрашиваю — удержаться выше моих сил:

— Как вы можете быть уверены, что кто-нибудь не прихо­дит сюда ночью и не мажет маслом статуэтки, пока вас тут нет?

Руби резко поворачивается ко мне.

— Кто мог бы это делать? Я пожимаю плечами.

— Я сама все видела, — говорит Руби. — Я вчера стояла рядом с Одри, и один из святых просто начал источать масло... началось чю-то вроде масляного кровотечения. Так что я уверена.

Дверь часовни открывается, в полутемное сырое помеще­ние врывается яркий луч послеполуденного солнца, и входит Линда. У нее жесткие, мелко завитые волосы, а большие коль­ца-серьги странно выглядят рядом с бледным морщинистым лицом.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, — гово­рю я. — Я очень благодарна вам за вашу готовность обсудить со мной вашу веру в такой трудной ситуации.

Линда пожимает плечами, садится и начинает болтать но­гой, как ребенок.

— Моя вера... — говорит она. — Моя вера началась, когда я еще была в утробе матери. Не имей я веры, я бы сейчас была просто овощем в палате с обитыми войлоком стенами.

— Что означает ваша вера? — спрашиваю я.

— Она означает, — говорит Линда, — она означает, что я дол­жна обращать к Богу все, что вижу, а это трудно: я ведь, как и вы, маленького роста — мы с вами обе наполеоновского типа, — так что трудно... — Линда вдруг хихикает.

Я всматриваюсь в ее лицо. Глаза ее блестят, но за этим блес­ком скрывается огромное озеро страха.

— Ну, — говорю я, — при телефонном разговоре вы сказа­ли, что, возможно, начинаете сомневаться в своей вере, сомне­ваться в своем убеждении, что ваша дочь — святая... — Я сму­щенно умолкаю.

Линда поднимает брови; каждая из них образует совершен­ную дугу.

— Я не совсем так говорила.

— Вы сказали мне, что испытываете некоторые сомнения, и я хотела поговорить с вами о том, как вы...

— Это не имеет значения, — сердито перебивает меня Лин­да. — На самом деле никаких сомнений у меня нет.

— Ох... — только и могу я сказать.

— Послушайте, — говорит Линда, — Я знаю, кто я такая, и я знаю, кто такая моя дочь. У Одри прямая линия связи с Бо-юм. Одри обращается к Богу с просьбами больных людей, и Бог избавляет их от болезней. Это не Одри делает их здоровы­ми, это Бог, но у Одри есть номер его факса, если вы понимаете, о чем я говорю.

Я киваю.

— Позвольте вам сказать, — продолжает Линда, — однаж­ды к Одри приехала женщина после химиотерапии. Через не­сколько дней Одри вся покрылась красной сыпью и горела как в огне. Откуда могла взяться эта сыпь? Мы вызвали дерматоло­га. Он еврей, но человек замечательный; вот он и говорит: «Это такая сыпь, как бывает после химиотерапии». Когда мы позво­нили той женщине, оказалось, что сыпь у нее прошла. Так что видите, Одри забрала себе мучительную сыпь — вот что делает моя дочь.

Линда рассказывает мне еще одну историю — про женщи­ну с раком яичника, у которой после визита к Одри на снимке стала видна тень ангела на месте опухоли, а рак прошел. Я в эти се рассказы не верю. Линда подходит к полке, берет чашку, сни­мает с нее крышку и показывает мне содержимое. Там в масле плавает капля крови.

— Мы отправляли это масло на анализ тридцати разным хи­микам, — говорит Линда. — И все сказали одно: такая разно­видность человечеству неизвестна.

— Но почему, — мягко говорю я, — почему, Линда, не мо­жет святое масло или заступничество Одри перед Богом исце­лить вас?

Линда молчит. Она молчит очень долго. Я вижу, как ее взгляд уходит куда-то вглубь, в какое-то потаенное место, куда я не могу за ней последовать. Я не знаю, где сейчас Линда, куда унесла ее эта маленькая смерть, не впала ли она в полубессоз­нательное состояние; а может быть, она создает какой-то но­вый смысл — веретено все крутится и крутится. Линда смот­рит в потолок. Руби, которая все еще находится в часовне, тоже смотрит в потолок. Наконец после долгой паузы Линда говорит:

— Рак уже дошел до кости.

— А вот и Иисус начал источать масло, — говорит Руби и показывает на статуэтку, и я действительно вижу две крошеч­ные капли, скатившиеся по гипсовым щекам в складки на шее.

Я смотрю на этот феномен и испытываю собственный ма­ленький когнитивный диссонанс: с одной стороны, я не разде­ляю католических догматов и не верю в сомнительные чудеса, но, с другой, статуэтка в самом деле плачет, хотя, конечно, воз­можно, кто-то спрятал в полой голове кусочек сливочного мас­ла, а оно теперь растаяло и потекло, но могу ли я точно это знать? Я заглядываю в свой разум, чтобы проверить: достигли он ког­нитивного равновесия. Масло. Масло. Масло. Согласно теории Фестингера, я уменьшу диссонанс, если найду объяснение. Но на самом деле объяснение мне не нужно. Скорее всего это сли­вочное масло... но может быть, и нет. Кто может сказать, в чем проявляется воля Бога, какими знамениями, какими символа­ми? Кто может сказать точно? Мы втроем стоим в часовне и смотрим, как Иисус плачет. Из дома доносятся стоны девуш­ки, мозг которой мертв, голос сиделки, и я воображаю себе ужас Линды тогда, пятнадцать лет назад, когда она увидела свою трех­летнюю дочку в бассейне. Не знаю, существует ли причина тому, чтобы подобные вещи случались, и существуют ли святые, для которых небеса — открытая книга, и служит ли боль божествен­ным целям. Я не знаю, почему статуэтка плачет, почему сохра­няется капля крови в масле. Я приехала сюда, чтобы узнать, как Линда разрешает диссонанс, но нашла, хоть и очень малень­кий, собственный диссонанс, и мой ум широко раскрыт, и все, что я могу сделать, это спросить...

— Он уже дошел до кости, — повторяет Линда, — и я не знаю, сколько мне еще осталось.

— Вы же ее мать, — говорю я. — Вы восемнадцать лет забо­титесь о ней. Она исцелила тысячи и тысячи страдальцев. Она должна исцелить и вас.

Линда печально улыбается.

— Лорин, — говорит она, — Одри не исцелила меня пото­му, что я ее об этом никогда не просила. И никогда не попро­шу. Может быть, она и святая, но она же моя маленькая девоч­ка, моя крошка. Я никогда не попрошу ее и никогда не позволю ей взять мою боль. Мать не может попросить о таком свое дитя. Мать не дарит страдание, она его утишает.

Женщины уходят. Линда сообщает мне, что скоро отправ­ляется в Слоан-Кеттеринговский онкологический центр. Я еще некоторое время сижу в часовне в одиночестве. Ясно: те сомне­ния, что Линда выражала по телефону, были такими мимолет­ными, что она едва в них признается. А мне теперь хочется мо­литься, но молитвы на ум не приходят. «Мать не может попросить о таком свое дитя, — сказала Линда. — Мать не да­рит страдание, она его утишает». Может быть, это и рациона­лизация, способ, которым Линда избегает признания в неспо­собности дочери ее исцелить; раз она не просит Одри о помощи, придуманная ею история остается непоколебленной. Но тут есть и что-то большее. Это — акт глубокой любви. Из дома те­перь до меня доносится ласковый голос Линды и ответные зву­ки, какое-то бульканье... уже почти два десятилетия, день за днем проявляется эта любовь и забота. Не задумывался ли Фестингер о том, что наши рационализации спасают не только нас самих, ко и других тоже? Задумывался ли он о том, как тесно переплетены ложь и любовь?

Я уезжаю от Линды. День сегодня необычный, как будто среди зимы вернулось лето, и зарытые в землю луковицы высо­вывают ростки, как свернутые зеленые флаги.

Когда я изучала психологию в университете, я некоторое время работала в неврологическом отделении большого госпи­таля. Там было несколько пациентоз, таких же как Одри, по­груженных в глубокую кому, с неподвижными холодными ко­нечностями. Иногда я останавливалась около них — особенно мне запомнился один мальчик — и начинала произносить вслух алфавит, гадая, не найдут ли буквы дороги к их разуму, нет ли в самых глубинах какой-то части, которая бодрствует и из своей темницы следит за происходящим в мире.

Еще студенткой я узнала, что некоторые ученые исследуют нейронный базис теории диссонанса. B.C. Рамачандран, один из самых известных современных неврологов, изучает нервные субстраты, ответственные за отрицание и пересмотр взглядов. Он утверждает, что где-то в левом полушарии скрыта структу­ра, играющая роль адвоката дьявола. Адвокат дьявола подни­мает среди нейронов тревогу, как только обнаруживает, что по нашей системе убеждений наносится удар, и именно это по­зволяет нам испытывать когнитивный диссонанс. В правом же полушарии обитает состоящая из синапсов и клеток Шехере-зада, добрая рассказчица, которая часто побеждает своего ро­гатого оппонента.

— Но не всякий мозг, — говорит Мэтью Либерман, стар­ший преподаватель психологии Калифорнийского универси­тета из Лос-Анджелеса, — не всякий мозг склонен к рациона-лизациям, к интенсивному однонаправленному восприятию. — Либерман повторил эксперимент Фестингера с однодолларо­выми и двадцатидолларовыми поощрениями, используя в качестве испытуемых жителей Восточной Азии. — Азиаты реже прибегают к рационализациям, чем американцы. — Либерман практически уверен, что мозг представителей азиатских народ­ностей, воспитанных на столетних традициях дзен-буддизма или просто выросших в культуре, более толерантной к пара­доксам (как звучит хлопок одной рукой?), обладает иной «нер­вной подписью», чем мозг американцев. — Дело не в том, что азиаты не испытывают когнитивного диссонанса, — говорит Либерман, — они просто испытывают меньшую потребность разрешить его, может быть, потому, что структуры, стремящи­еся клинейным мысленным паттернам, у них изменены благо­даря опыту медитаций. — Либерман предполагает, что передняя поясная извилина служит «детектором аномалий» или «ад­вокатом дьявола» и что у азиатов эта мозговая структура об­ладает меньшим числом связей с префронтальной корой, где происходит планирование. — Если это так, — говорит Ли­берман, — то азиаты испытывают не меньше когнитивных диссонансов, чем мы, но чувствуют меньше потребности раз­решать их. — Другими словами, жители Восточной Азии, возможно, чаще сидят, держа в сложенных ладонях бессмыс­ленные предметы — рыбу без воды, дерево без корней, краси­вую девушку с мертвым мозгом.

Меня тревожит погода. Сегодня 3 декабря, а температура воздуха — шестьдесят два градуса.

По Фаренгейту. Приблизительно 17°С.
Облака на небе выглядят подтаявшими, а в нашем саду наблюдается апокалиптическое явление — цветет роза. Мой муж выносит дочку в сад, увязая в мокрой земле, и они срывают розу и приносят мне. Фестингер с иронией отмечал, что тревога может оказаться способом уменьшения когнитивного диссонанса. Вы чувствуете беспри­чинный страх — и придумываете причину, которая сделает ваш страх оправданным. Как отличить правду от оправдания? Мо­жет быть, если бы я родилась в Восточной Азии, я даже и не пыталась бы. Но факт остается фактом: климат на нашей пла­нете теплеет. Вот сейчас начало декабря, а тепло, и ветер пах­нет гнилью; я нахожу на земле жука, он машет в теплом воздухе мохнатыми лапками.

Линда побывала в онкологическом центре и теперь уже дол­жна была вернуться домой. С тех пор как я неделю назад съез­дила к ней, я много о ней думаю — или, возможно, следует ска­зать, что о ней много думает моя передняя поясная извилина. Я провела небольшое расследование, и выяснилось, что некото­рые серьезные медицинские эксперты считают случай Одри удивительным. Еврей-дерматолог сказал:

— Я не могу объяснить состояние ее кожи иначе, как след­ствием химиотерапии, а ее мать говорит, что химиотерапии она никогда не подвергалась.

Наблюдающий за Одри педиатр говорит:

— Не могу понять. Я видел кресты у нее на ладонях, крова­вые кресты, то, что называют стигматами, но они — под кожей, так что это не порезы. Не знаю... Медицина стремится встав­лять круглые предметы в круглые отверстия, а случай Одри — квадратный, он не соответствует...

Недавно, по словам Линды, католическая церковь начала официальное рассмотрение возможности причисления Одри к лику святых.

— Ох, я так надеюсь, что ее признают святой, — говорит мне Руби, как руководительница группы поддержки.

Я звоню Линде Санто. Она перенесла операцию и должна теперь поправляться. Голос ее звучит слабо и дрожит.

— Четвертая стадия, — говорит она мне. — Мне отняли грудь и повсюду, повсюду нашли метастазы.

Я представляю себе рака — черного, как угорь, как тот жук на земле. Его вырезали. Теперь Линда дома, она еле ковыляет; у нее на руках двое нуждающихся в уходе — она сама и ее ма­ленькая святая.

Я снова еду повидаться с Линдой. Скоро наступит зимнее солнцестояние; солнце уже садится рано, и моя черная тень да­леко тянется по золотистой земле. Пятьдесят лет назад Марион Кич, доктор Армстронг, Берта, Дон и все остальные ждали яв­ления Сананды и серебряных дождей, а когда ничего этого не случилось, нашли способ объяснить несбывшееся пророчество. Пятнадцать лет назад Одри упала в бассейн, и когда сознание не вернулось к ней, этому тоже нашли объяснение. Подъехав к дому Санто, я не иду ни к двери в дом, ни в часовню; я обхожу дом сбоку и заглядываю в одно из окон. Тогда я и вижу ее, саму Одри, лежащую в светлой розовой спальне. Ее волосы, длин­ные и блестящие, струятся по шелковым подушкам и сплош­ной черной волной падают на пол. Ее глаза открыты и непод­вижны. Девушка выглядит прекрасно, если не считать тонкой струйки слюны, текущей из уголка рта.

Сказать по правде, я не знаю, зачем я сюда приехала. Я хо­тела увидеть, как Линда, столкнувшись с диссонансом, создает новую парадигму, но этого не произошло. Вместо этого она цеп­ляется за свои оправдания, свои рационализации, но она пол­на такой любви! Может быть, именно любовь и привлекает меня, любовь матери и дочери, связанных годами теплого ды­хания и нежных прикосновений? А может быть, меня сюда при­вел мой собственный диссонанс, тот факт, что странные вещи, происходящие здесь, противоречат моим представлениям о том, как работает мир, и я хочу разобраться? Я замечаю слева ка­кую-то тень и оборачиваюсь. Могу поклясться: в сумерках это­го зимнего дня со мной рядом стоит сам Фестингер, недоволь­ный и одновременно похожий на лукавого эльфа. Что он сказал бы по поводу чудес в доме Санто? Он, наверное, напомнил бы мне, что все христианство — результат когнитивного диссонан­са и последующих рационализации. Как он писал в своей кни­ге «Когда пророчество не сбывается», считалось, что мессия не может «страдать от боли», так что последователи испытали силь­ную растерянность, когда увидели страдания Иисуса на кресте. Именно в этот момент, полагает Фестингер, последователи начали разрешать свои сомнения, проповедуя новую религию.

Мне представление о христианстве как о когнитивном дис­сонансе кажется забавным и довольно печальным. Оно гово­рит только об ограниченности, об ищущих защиты людях с шорами на глазах. Но, с другой стороны, христианство было открытием, дверью, сквозь которую хлынули миллионы и мил­лионы...

Я звоню в дверь, а потом жду Линду в часовне. Там темно и пахнет маслом, старой одеждой и ладаном. Я подхожу к полке и заглядываю под крышку чашки; в ней оказывается масло с каплей крови в середине — в точности как и раньше. Кто будет заботиться об Одри, если Линда умрет? Когда Линда умрет? Я касаюсь крошечного худого лица Иисуса, и мои пальцы стано­вятся блестящими и влажными. Уже совсем стемнело, дни те­перь такие короткие, но моя рука блестит от масла. Я задираю штанину и втираю масло в царапину, которую получила нака­нуне. Моя кожа впитывает масло, и царапина закрывается... или сейчас просто темно и ничего не видно? Может быть, мне про­сто мерещится, но что именно мерещится, я определить не могу. Кто знает, возможно, Бог являет себя через дешевую пластико­вую статуэтку в доме на окраине. Я в самом деле ничего не могу сказать наверняка. Я оказалась между двумя историями, между парадигмами, не имея ни оправдания, ни рационализации, в каком-то просторном, предлагающем богатые возможности ме­сте. Здесь и сейчас я вишу между диссонансом и консонансом. Мне спокойно. Вот этого-то и не открыли эксперименты Фес-тингера — каково попасть в дыру между диссонансом и консо­нансом, где формируются новые теории, рождаются новые ве­рования; здесь оказывается нечто гораздо меньшее, всего лишь человек, всего лишь я, с моими протянутыми руками и широко раскрытыми глазами, которые не видят конца дороги.

Автор: Лорин Слейтер

Оставьте комментарий!

grin LOL cheese smile wink smirk rolleyes confused surprised big surprise tongue laugh tongue rolleye tongue wink raspberry blank stare long face ohh grrr gulp oh oh downer red face sick shut eye hmmm mad angry zipper kiss shock cool smile cool smirk cool grin cool hmm cool mad cool cheese vampire snake excaim question

Комментарий будет опубликован после проверки

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

MaxSiteAuth.

(обязательно)