Зыблев.ру
Зыблев.ру

4. Что делать в маловероятном случае посадки на воду.

Руководство Дарли и Латана — пятиступенчатый подход

В 1964 году в Нью-Йорке случилось странное преступ­ление, побудившее двух молодых психологов заняться изу­чением поведения свидетелей. Хотя Джон Дарли и Бибб Латан не были евреями и никогда прямо или косвенно не свя­зывали свою работу с нацистской Германией, результаты их исследования поведения людей, которые могли бы прий­ти на помощь, оказались тесно связаны с главной пробле­мой западного общества в XX веке: пониманием Холокоста. Дарли и Латан провели серию экспериментов для изучения условий, при которых люди игнорируют крики других лю­дей о помощи или, наоборот, проявляют сочувствие. Внеш­не эти эксперименты имели сходство с экспериментом Милграма, но обладали глубокими и значимыми отличиями. Милграм изучал повиновение представителю власти; Дар­ли и Латан исследовали противоположность: что случит­ся, если в группе людей, попавших в чрезвычайную ситуацию, не окажется авторитетного лица, способного взять на себя руководство.

1. Вы, человек, потенциально способный оказать помощь, должны заметить происходящее событие

Вчера я заказала противогазы — один для себя, другой для дочки. Мой муж думает, что это глупость, и отказывается участвовать в моей затее. Стоит ранняя осень — 26 сентября 2001 года, башни-близнецы уже разрушены, но все еще тлеют. Недавно я получила по электронной почте такое сообщение:

Внимание! Бактериологическая война! Не вскрывайте го­лубой конверт, адресованный вам фондом Клингермана, если получите его по почте. Эти «подарочки» несут в себе споры вируса Клингермана, которые уже убили двадцать амери­канцев...

Может быть, это и розыгрыш, но все же... В гораздо более серьезном сообщении конгресса я недавно прочла о том, как легко было бы распространить сибирскую язву: поместить спо­ры в аэрозольный контейнер, нажать пластиковую кнопку и смотреть, как в воздухе тает белый туман...

Мой муж говорит:

— Нужно сосредоточиться на действительно важных вещах: наступлении на гражданские свободы и сосредоточении войск в Персидском заливе.

Но что такое действительно важные вещи? Ситуация в стра­не неожиданно стала такой двусмысленной, в ней трудно ра­зобраться. Вот я и заказала противогазы в магазине, торгую­щем военным оборудованием, в Вирджинии. Их доставили быстро — за сутки, — и теперь я распаковываю коробку. Меня удивляет, что под грубым картоном противогазы оказываются любовно обернуты, как это делают с некоторыми сортами мыла, в бледно-зеленую папиросную бумагу, от которой слабо пах­нет лавандой. Я снимаю ее, один мягкий слой за другим, пока не добираюсь до содержимого — черной резиновой маски, канистр с трубками, ремней с черными пряжками, щитка, защи­щающего глаза. Вот они... Может быть, я проявила чрезмер­ную реакцию. Джон Дарли и Бибб Латан, психологи, изучавшие человеческую склонность игнорировать чрезвычайные проис­шествия, наверное, с этим не согласились бы.

— На основании работ Дарли и Латана, — говорит психи­атр Сьюзен Малер, — мы теперь должны знать, что лучший спо­соб реагировать на возможный кризис — это проявить излиш­нюю осторожность.

Я беру маску и примеряю ее. Она охватывает мое лицо с громким сосущим звуком. На противогаз для моей дочки не­возможно смотреть: это такое маленькое сконцентрированное олицетворение ужаса... Я беру его в руки, подзываю дочку и пытаюсь его на нее надеть, но она пятится и плачет, конечно. Помощь так трудно оказать!

2. Вы должны интерпретировать ситуацию как требующую от вас помощи

В 1964 год Джон Дарли и Бибб Латан не особенно интере­совались изучением стилей кризисного управления. Они были мо­лодыми психологами, преподавателями, стремящимися к успеш­ной академической карьере. Потом кое-что случилось. Я привожу подробности не из-за их сенсационности, а потому, что они ярко показывают, насколько странными были реакции тридцати вось­ми свидетелей, которые все видели, но не оказали помощи.

Это случилось тринадцатого марта 1964 года, в пятницу три­надцатого. В Квинсе, Нью-Йорк, в предрассветные часы было холодно и сыро, ветер нес запах снегопада. Кэтрин Дженовезе, которую все обычно называли Китти, возвращалась домой пос­ле ночной работы в баре, где она была управляющей. Это была хрупкая двадцативосьмилетняя женщина с пышными черны­ми волосами и тонким лицом эльфа. Она поставила свою ма­шину на стоянке рядом с домом. Жила в своей квартире она одна.

Когда Кэтрин вышла из машины, было три часа утра. Сде­лав всего несколько шагов в сторону своего дома, она заметила пригнувшегося подозрительного человека, поэтому быстро раз­вернулась и двинулась в сторону будки, откуда можно было выз­вать полицию, на углу.

Кэтрин Дженовезе до будки так и не дошла. Человек, впос­ледствии идентифицированный как Уинстон Мосли, вонзил нож ей в спину, а потом, когда она обернулась к нему, еще и в живот. Хлынула кровь. Кэтрин вскрикнула. Она кричала: «О Боже! Меня ударили ножом! Помогите мне! Пожалуйста, по­могите!»

В квартирах тесно стоящих окрестных домов зажегся свет. Мосли заметил это, но, как он признал впоследствии, «поду­мал, что никто не станет спускаться». Вместо того чтобы спус­титься, кто-то крикнул из окна: «Оставь девчонку в покое!» Мосли отбежал, а Кэтрин, которой было нанесено несколько ран, отползла к двери книжной лавки и упала там.

Огни в квартирах погасли. На улицу опустилась тишина. Мосли, двинувшийся было к своей машине, оценил тишину и темноту и решил вернуться и закончить начатое. Сначала, впро­чем, он открыл дверцу своей машины и сменил вязаную ша­почку на шляпу с жесткими полями. Потом он медленно про­шел по улице, нашел свернувшуюся в комочек окровавленную женщину и снова начал наносить удары ножом, целясь в шею и в гениталии. Кэтрин снова закричала. Она кричала и кричала. Прошло несколько минут, и в окнах опять зажглись огни — только представьте себе эти желтые огни, которые видели и Кэтрин, и Мосли, — такие близкие и такие далекие. Мосли снова отбежал, а Кэтрин каким-то чудом удалось добраться до подъезда своего дома, где через несколько минут и нашел ее Мосли, явившийся, чтобы докончить дело. Кэтрин звала на помощь, а потом кричать перестала и только стонала. Мосли задрал ее юбку и разрезал белье, обнаружив при этом, как он сказал на суде, что «женщина менструировала». Потом, не ин­тересуясь, жива она или умерла, вытащил пенис, но эрекции не было; тогда он просто улегся на тело своей жертвы, и тут у него произошел оргазм.

Преступление заняло тридцать пять минут, с 3.15 до 3.50. Мосли нападал на Кэтрин трижды, и все это время она звала на помощь. Жители окружающих домов, те, что включали свет, могли и слышать, и видеть происходящее. Они не предприня­ли ничего. Тридцать восемь свидетелей следили из своих окон, как женщине наносились удары ножом. Только когда все было кончено, один из них позвонил в полицию, но к этому времени Кэтрин была мертва, и карета «скорой помощи» увезла ее труп. Было четыре часа утра, и свидетели отправились спать.

Сначала об убийстве писали, как о любом другом убийстве работающей женщины в Квинсе. Сообщение заняло четыре строчки в криминальном разделе «Нью-Йорк тайме». Вскоре, однако, редактор этого раздела A.M. Розенталь, который впос­ледствии написал книгу «Тридцать восемь свидетелей: дело Китти Дженовезе», узнал, что существовала большая группа людей, наблюдавших за убийством и абсолютно ничего не предпринявших, чтобы помочь жертве. Тридцать восемь че­ловек, тридцать восемь нормальных мужчин и женщин, писал Розенталь, стояли у окон; они «слышали, как она в последние полчаса своей жизни звала на помощь, и не сделали ничего, аб­солютно ничего, чтобы оказать ей помощь или хотя бы под­нять тревогу».

Когда «Тайме» начала писать не об убийстве, а напечатала серию статей о странном поведении видевших все людей, нация пришла в состояние морального кипения. В редакцию хлы­нули письма читателей. «Мне кажется, что долг газеты — уз­нать имена этих тридцати восьми и опубликовать список, — писал один из читателей. — Эти люди должны подвергнуться общественному осуждению, раз уж нет возможности привлечь их к ответственности за бездействие». Другая женщина, про­фессорская жена, писала: «Значение их молчания — и скрыва­ющихся за ним трусости и безразличия — чрезвычайно. Если законы штата Нью-Йорк не предусматривают наказания за та­кое поведение, то, на наш взгляд, газета должна оказать давле­ние на законодателей, чтобы законы были усовершенствова­ны. И поскольку эти люди не считают нужным признавать, что несут моральную ответственность, мы считали бы уместным, в качестве выражения порицания, опубликовать, желательно на первой странице, имена и адреса этих тридцати восьми свиде­телей».

Джон Дарли из Нью-Йоркского университета и Бибб Ла­тан из Колумбийского университета, как и многие другие жи­тели Нью-Йорка, читали эти письма. Они, как и все, гадали, почему никто не пришел Кэтрин на помощь. Была ли это апа­тия или какие-то другие психологические механизмы? Дарли вспоминает общую озабоченность этой, казалось бы, преходя­щей новостью. Со всех сторон раздавались высказывания экс­пертов, выдвигавших различные гипотезы для объяснения того, почему свидетели вели себя так, как вели. Рене Клер Фокс из социологического отдела колледжа Барнарда утверждала, что поведение этих людей является следствием «аффекта отрица­ния»: другими словами, они были настолько потрясены, что это вызвало неспособность действовать и оцепенение. Ральф С. Бэнэй предположил, что винить следует телевидение: амери­канцы, по его мнению, настолько привыкли к бесконечному потоку насилия на экране, что больше не могут отличить ре­альную жизнь от вымышленной. Тот же доктор Бэнэй предло­жил и пресловутое психоаналитическое объяснение того типа, который десятилетием позже развенчал своим экспериментом Розенхан. По словам Бэнэя, «они [свидетели] оглохли, были па­рализованы и загипнотизированы возбуждением. Зрелые люди, с хорошо сбалансированными личностями вели бы себя иначе». Карл Меннингер писал: «Общественная апатия сама по себе — проявление агрессивности».

Дарли и Латан не удовлетворились этими объяснениями, отчасти потому, что, как и Милграм, были экспериментатора­ми и социальными психологами, которые меньше верили во влияние личности, чем во влияние ситуации, отчасти потому, что объяснения противоречили интуитивному здравому смыс­лу. Как может обычный человек стоять и смотреть, когда моло­дую женщину насилуют и убивают, да еще если преступление тянется на протяжении получаса? Было бы так просто обратить­ся за помощью — просто поднять трубку и позвонить в поли­цию. Угрозы жизни или здоровью свидетелей не существовало. Никому не грозили неприятные юридические последствия: сви­детели не оказались бы ни во что вовлечены. Некоторые из сви­детелей наверняка имели детей, некоторые оказывали помощь другим в силу служебных обязанностей, так что этим людям сочувствие не могло быть совсем чуждо. Той ночью, когда была убита Китти Дженовезе, когда весна была готова потеснить мягкую зиму и почки уже набухли, действовал какой-то таин­ственный фактор.

3. Вы должны принять на себя личную ответственность

Одни эксперименты начинаются с гипотезы, другие — все­го лишь с вопроса. У Милграма, например, не было гипотезы о том, как будут реагировать его испытуемые: он просто хотел по­смотреть, что получится. То же самое можно сказать о Розенха-не, который знал, что какое-то событие произойдет, но не знал какое. Дарли и Латан в отличие от них исходили из обстоя­тельств преступления, откликов общественности и чувства, что что-то тут не сходится. Они могли думать о других подобных происшествиях: например, если в здании, где вы находитесь, звучит пожарная сирена, но на нее никто не обращает внима­ния, вы тоже можете решить, будто все в порядке; или если на улице падает человек, но никто не пытается ему помочь, вы тоже можете пройти мимо. Для двух психологов эти бытовые слу­чайности могли содержать ключ к объяснению того, что на са­мом деле той весенней ночью происходило за окнами домов.

Поэтому Дарли и Латан стали планировать эксперимент. По очевидным причинам воспроизвести убийство они не могли, так что вместо него они инсценировали припадок. Они при­влекли наивных студентов Нью-Йоркского университета к уча­стию в исследовании, которое испытуемые считали изучением их адаптации к студенческой жизни в большом городе. Каж­дый студент сидел в отдельной комнате и в течение двух минут описывал в микрофон свои трудности. В других отдельных, но имевших звукозаписывающую аппаратуру комнатах будто бы находились другие студенты, а на самом деле через наушники передавались заранее записанные на пленку сообщения. Наи­вный испытуемый об этом не знал и верил, что там находятся реальные люди. Инструкция носила весьма специфический ха­рактер. Испытуемый должен был дожидаться очереди перечис­лить свои студенческие трудности, пока заранее записанные голоса описывали свои, и когда его очередь подходила, гово­рить в течение двух минут. Когда испытуемый не говорил, мик­рофон выключался, и он или она должны были слушать дру­гих, как при групповой психотерапии. Всего в изначальном эксперименте участвовали пятьдесят девять девушек и тринад­цать юношей.

Первой пускалась запись заранее записанного голоса сту­дента, предположительно больного эпилепсией. Он признавал­ся «группе», что страдает припадками. Говорил он взволнованно и запинаясь и отмечал, что особенно тяжелые припадки слу­чаются, когда он готовится к экзаменам. Голос «эпилептика» сообщал о том, что жить в Нью-Йорке трудно и трудно учить­ся в Нью-Йоркском университете. Затем этот голос стихал и раздавался другой. Наивный испытуемый, понятно, не знал, что это звучит магнитофонная запись, и думал, будто слы­шит живого участника исследования. Новый голос был энер­гичным и веселым. Потом подходила очередь самого испы­туемого, потом раздавались другие бесплотные голоса и, наконец, случалось следующее: у «студента-эпилептика» на-чинался припадок. Наивный испытуемый, конечно, не мог этого видеть, поскольку находился в отдельной комнате; не мог он видеть и реакции своих предполагаемых соседей, хотя на самом деле единственным другим участником был магни­тофон в смежной комнате. Наступала очередь «эпилептика» участвовать в «дискуссии». Актер, изображавший его, начи­нал говорить нормальным голосом, который постепенно ста­новился все более неразборчивым, громким, настойчивым, пока, наконец, не достигал крещендо. «Я... э... а... мне ка­жется... я... я... мне нужна... а... а... не мог бы кто-нибудь... э... э... э... оказать мне... оказать мне помощь... э... э... мне действительно плохо... э... э... сейчас и я... э... э... если кто-нибудь поможет... это было бы здорово... потому что у меня... э... э... при... припадок... э... э... м-мне нужна... по-по-по-мощь... кто-нибудь... [слышно, как «эпилептик» давится и задыхается] я-я-я умру... помогите... припадок...» Раздавался хрип, и наступала тишина.

Теперь единственный живой участник, который, конечно, думал, что он один из нескольких других живых испытуемых, мог бы в любой момент выйти из своей комнаты и обратиться к сидящему в холле экспериментатору за помощью. Перед тем как предоставить «группе» возможность обсуждения трудностей студенческой жизни, экспериментатор ради соблюдения сек­ретности сообщал испытуемому, что ознакомится с высказываниями участников позднее, по магнитофонным записям. Впрочем, при этом он просил испытуемого следовать протоко­лу и говорить в свою очередь.

Дарли и Латан постарались создать экспериментальные условия, как можно точнее соответствующие обстоятель­ствам убийства Кэтрин Дженовезе. Тогда свидетели видели других свидетелей, но не могли общаться с ними, разделен­ные оконными стеклами. Во время эксперимента испытуе­мый мог слышать других «участников», но не мог увидеть их или связаться с ними, потому что находился в отдельной ком­нате и мог пользоваться только микрофоном, который вклю­чался лишь в тот момент, когда подходила очередь испытуе­мого говорить. Таким образом, когда случался «припадок», испытуемый знал, что другие могут это слышать, но также знал, что сам не может с ними ничего обсудить, потому что его микрофон выключен.

Поддельный припадок в эксперименте Дарли и Латана длился полных шесть минут, также по аналогии с убийством Дженовезе, которое представляло собой не единственный удар, а несколько. Студенты имели возможность подумать, а потом действовать. Результаты показали, что очень немно­гие (если быть точными, 31%) начинали действовать: это очень сходно с 32—35% испытуемых Милграма, проявивши­ми неповиновение.

Однако потом ситуация усложнялась.

Дарли и Латан меняли численность «групп». Если испыту­емый думал, что, кроме него, имеются еще трое или больше уча­стников, он обычно не искал помощи жертве припадка. С дру­гой стороны, 85% испытуемых, которые считали, что участвуют в дискуссии только со студентом-эпилептиком и других свиде­телей нет, обращались за помощью и делали это в первые три минуты припадка. Дарли и Латан также обнаружили, что — при любом размере группы — если испытуемые не сообщали о чрез­вычайной ситуации в первые три минуты, они скорее всего не стали бы сообщать о ней вообще. Таким образом, если вы ока­зались в самолете, захваченном террористами, и ничего не пред­приняли в течение 180 секунд, вы скорее всего и не станете ни­чего делать. В чрезвычайных обстоятельствах время никогда не оказывается на вашей стороне. Чем дольше вы ждете, тем бо­лее парализованным оказываетесь. Помните об этом и будьте готовы действовать.

Более интересной, однако, чем связь между временем и по­ведением, направленным на оказание помощи, оказалась связь между размером группы и таким поведением. Можно было бы ожидать, что чем больше группа, тем решительнее и смелее вы будете действовать и тем выше вероятность того, что вы поста­раетесь предотвратить опасность. В конце концов, разве не чув­ствуем мы себя наиболее робкими и уязвимыми в одиночестве, в темноте, в безлюдном переулке, где даже нет фонарей? Разве мы, подобно животным, не становимся боязливыми и неуве­ренными в себе, в одиночку скитаясь по равнинам плейстоце­на и ожидая отовсюду нападения хищников, когда защищаю­щая нас стая распалась? Полученные Дарли и Латаном данные подвергают сомнению эволюционную ценность привычки ис­кать безопасность в многолюдий. В толпе есть что-то, что тор­мозит поведение, направленное на оказание помощи. Если, на­пример, вам не повезет и вы упадете с колеса обозрения на ярмарке, на вас могут просто не обратить внимания, как не об­ратили внимания на Икара, упавшего с неба на глазах жителей целого города. С другой стороны, если вы окажетесь в пустыне с единственным спутником и будет начинаться песчаная буря, вы сможете рассчитывать на его помощь в восьмидесяти пяти процентах случаев — по крайней мере в соответствии с данны­ми Дарли и Латана.

Когда испытуемые впервые узнавали о поддельном припад­ке, они пугались. Ни один из студентов не обнаружил той апатии, о которой так много говорили применительно к свидетелям убий­ства Дженовезе. Экспериментатор благодаря микрофону слышал, как испытуемые восклицали: «Боже мой, у него припадок!», «О Боже, что мне делать?» или просто охали. Когда наконец экс­периментатор входил в комнату, находившийся в ней студент дрожал и был покрыт потом, хотя после шести минут припадка так ничего и не предпринял. «С ним все в порядке, ему оказали помощь?» — спрашивали явно взволнованные испытуемые. Мы не знаем, что было на самом деле, но свидетели убийства Дже­новезе тоже, должно быть, волновались и скорее мучились стра­хом и нерешительностью, чем вязкой городской ленью, в кото­рой их подозревали.

Когда полиция спрашивала свидетелей убийства Дженове­зе, почему они не пришли на помощь жертве, те не могли най­ти слов. «Я не хотел оказаться замешанным», — отвечали неко­торые, но никто не смог связно рассказать о своем внутреннем монологе в те тридцать пять минут кошмара. Испытуемые Дар­ли и Латана тоже не имели представления о том, почему ничего не предприняли, — а ведь это были студенты университета с развитыми вербальными навыками.

Дарли и Латан предположили, что испытуемые вовсе не ис­пытывали апатии; они «не решили, как следует реагировать. Скорее они находились в состоянии нерешительности и внут­реннего конфликта: вмешиваться или нет. Эмоциональное поведение ничего не предпринявших испытуемых было сви­детельством продолжающегося конфликта, который другие ис­пытуемые разрешили, начав действовать».

Поскольку выраженность отклика с таким постоянством оказывалась связана с размером группы, Дарли и Латан выяви­ли то, чего до них никто не обнаруживал: феномен, который они назвали диффузией ответственности. Чем больше оказы­вается свидетелей события, тем меньшую ответственность чув­ствует каждый отдельный человек; так оно и есть, поскольку ответственность поровну распределяется в толпе. Диффузия от­ветственности еще усугубляется социальным этикетом, который настолько силен, что даже определяет поведение в ситуа­циях жизни или смерти: было бы ужасно, в конце концов, ока­заться единственным, кто поднимет шум, да еще, может быть, из-за ерунды. Кто может сказать, действительно ли имеет мес­то чрезвычайная ситуация или тревога ложная? «Мы думали, что это ссорятся любовники», — сказал один из свидетелей убийства Дженовезе. «Мне не было точно известно, что проис­ходит», — говорили некоторые испытуемые Дарли и Латана. Я могу их понять, да и вы, наверное, тоже. На улице упал оборва­нец. Что с ним: сердечный приступ или он просто споткнулся? Может быть, это пьяный бомж, который еще и залезет к вам в карман, если вы к нему наклонитесь. А если он не хочет вашей помощи, вашей искренней и сердечной помощи, и вас же еще и обругает? Вы будете опозорены на полной народа улице, на городской площади: ваши истинные мотивы, самодовольство и высокомерие, станут всем ясны. Мы сомневаемся в себе. Ох, как же мы сомневаемся в себе! Психологи-феминисты вроде Кэрол Гиллиган много писали о том, что в нашей культуре де­вочки лишаются «голоса», собственного мнения, как только поворачивают за предательский угол подросткового возраста, но эксперименты вроде проведенного Дарли и Латаном пока­зывают, что эта потеря уверенности в себе — фальшивка. Мы ее никогда и не имели. Мы — животные, несущие на себе про­клятие коры головного мозга, так сильно выросшей над нашим змеиным мозгом, что инстинкт и его следствие — здравый смысл — приходят в замешательство.

4. Вы должны решить, как действовать

Этим история не заканчивается; дальше все становится еще более странным. Мы вряд ли станем помогать другим, как об­наружили Дарли и Латан, скорее из-за присутствия других сви­детелей, чем из-за врожденной апатии. Что случится, однако, если этим «другим», нуждающимся в помощи, окажемся мы сами? Что произойдет, если, будучи окружены людьми, мы почувствуем, что, возможно, находимся в опасности? Ста­нем ли мы действовать хотя бы ради собственной безопас­ности?

Главное слово тут «возможно». При явной опасности, на­пример при пожаре, змеиный мозг распрямляет свои кольца и, шипя, отдает распоряжения. Но обстоятельства жизни и большая часть чрезвычайных ситуаций имеют место в суме­речной зоне, где интерпретация затруднена. Вы чувствуете тяжесть в груди: что это? В доме пахнет газом или это просто запах свежезаваренного чая? Работа Дарли и Латана показы­вает, что даже нечто столь предположительно явное, как кри­зис, на самом деле всего лишь малопонятное сообщение: чрезвычайная ситуация — это не факт, а конструкция, воз­никающая в нашем сознании, а поэтому мы можем ошибать­ся. Наши истории, пишет психиатр Роберт Коулс в своей книге «Зов историй: обучение и моральное воображение», придают значение нашим жизням. Печальная история об ис­ториях заключается в том, что они указывают нам совершен­но неправильное направление.

Второй эксперимент, проведенный Дарли и Латаном, про­исходил в комнате, имеющей вентиляционное отверстие. Пси­хологи привлекли двоих студентов в качестве актеров. Третьим участником был ни о чем не подозревающий испытуемый. Все трое должны были сидеть в комнате и заполнять опросники, касающиеся студенческой жизни. Через несколько минут пос­ле начала эксперимента исследователи, скорчившиеся в вен­тиляционной трубе, начинали подавать в комнату безвредный, но вполне убедительный дым. Представьте это себе. Сначала дым вползает медленно, но не настолько медленно, чтобы его немедленно не заметил наивный испытуемый. Двое остальных участников получили инструкцию продолжать заполнять оп­росники, не проявляя ни малейшего страха. Так они и делали.

Дым шел все гуще, фигуры и лица уже трудно было разглядеть. Он раздражал легкие, и один из участников начинал кашлять. Каждый раз испытуемый проявлял тревогу, видя, как дым за­полняет помещение, потом оглядывался на своих спокойных соседей и в растерянности снова принимался заполнять опрос­ник. Некоторые подходили к вентиляционному отверстию и ос­матривали его, потом смотрели на других, которые не прояв­ляли никакого беспокойства, и опять принимались за опросник. Как странно! Некоторые спрашивали, нет ли в появлении дыма чего-то необычного, но в ответ получали только пожатие пле­чами. На протяжении всего эксперимента только один испы­туемый сообщил о появлении дыма экспериментатору, сидев­шему в холле, в первые четыре минуты, трое — за все время, пока длился эксперимент, а остальные не сообщили вообще. Они решали, основываясь на социальных ориентирах, получен­ных от соседей, и игнорируя фактические обстоятельства, что чрезвычайная ситуация — безвредная поломка системы кон­диционирования; под влиянием этой истории они продолжа­ли работать, пока у них на волосах и лице не образовался бе­лый налет и экспериментатор не являлся, чтобы положить всему этому конец.

Ну не забавно ли это! Эксперименты Дарли и Латана, по­жалуй, больше, чем что-нибудь другое, показывают, какая чи­стая глупость обитает в глубине человеческого сердца: она так противоположна здравому смыслу, что мы скорее рискнем жиз­нью, чем позволим себе выступить из общего ряда; социальный этикет мы ценим выше выживания. Это показывает Эмили Пост

Пост Эмили (1873—1960) — писательница, автор популярной, неоднократно переиздававшейся книги «Этикет — Голубая книга хо­рошего тона»; стала своего рода законодательницей мод в области эти­кета.
в совершенно новом свете. Манеры не легкомысленны: они сильнее вожделения и страха, эта чистка перышек — пер­вична. Когда Дарли и Латан изменили условия эксперимента так, что в комнате оказывался один только наивный ис­пытуемый, она или он почти всегда воспринимали появле­ние дыма как чрезвычайную ситуацию и немедленно прини­мали меры.

Социальный ориентир. Эффект зрителя. Невежество тол­пы. Эти по-научному звучащие термины дают неверное пред­ставление о нелепостях, которые описывают. Через улицу от моего дома находится красивая церковь, между камнями кото­рой растет изумрудный мох. Иногда я захожу туда, чтобы по­слушать пение. После воскресной проповеди по рядам переда­ют коробку для пожертвований. Однажды, погруженная в мысли о дыме и убийствах, я заметила, что в коробке еще преж­де, чем она достигла первого ряда, таинственным образом по­явились сложенные долларовые бумажки. Через несколько не­дель моя сестра, работающая в баре, призналась мне, что в начале каждого вечера «подсаливает» свою миску для чаевых пятерками и десятками. «Так я получаю больше чаевых, — ска­зала она мне. — Люди думают, что кто-то уже раскошелился, и делают то же самое». Нами движет подражание.

Эксперименты Дарли и Латана побудили этологов поискать аналогичные тенденции «в дикой природе». Жирафы, напри­мер, не кидают ли взгляды по сторонам, прежде чем объесть верхушку дерева? Зависят ли действия приматов от реакции стаи? Вот что стало известно про индюшек. Индюшки-мамы начинают заботиться о птенцах только после того, как услы­шат весьма специфический писк. Если индюшата соответству­ющего звука не издают, мать не получает необходимого стиму­ла, и птенцы погибают. Влияние этого социального ориентира так велико, что ученым удалось прикрепить миниатюрные плейеры, воспроизводящие запись писка птенцов, на шею рыси, опасного для индюшек хищника, и индюшка-мать про­являла самые теплые материнские чувства, пока ее ели. Этоло­ги утверждают, что социальные ориентиры, или фиксированные паттерны поведения, у некоторых животных и птиц ин­стинктивны, заключены в мозговом веществе и нервных цепях, в то время как у людей соответствующее поведение является продуктом научения. Ученые сомневаются в существовании специального гена «социального ориентирования», а вот я ду­маю, что мы, возможно, его имеем. Я помню, что когда была беременна, я поражалась тому, что мое тело способно создать ребенка, целое отдельное существо, без сознательного руковод­ства с моей стороны. Как мое тело знало, что нужно делать? Клетки, как оказалось, заняты постоянными разговорами друг с другом, посылая одна другой химические сигналы, вызываю­щие целый поток следствий, которые со временем приводят к формированию отдельных органов, а потом и сложного орга­низма в целом. Человеческое сердце возникает, когда одна клет­ка посылает сигнал другой, а та подталкивает третью... так фор­мируется и рука, язык, кости, похожие на тонкие белые провода, со временем одевающиеся в шелковую изоляцию плоти. В моем случае все сигналы были правильными, и я получила дочку — такую славную.

В том мире, где мы живем, сложные сигналы — клеточные, химические, культурные — обрушиваются на нас с такой пора­зительной интенсивностью, что у нас просто нет времени про­сеивать всю информацию и действовать обдуманно. Если бы мы попытались это делать, мы оказались бы парализованы. Бла­годаря социальным ориентирам и их химическим компонен­там мы способны создавать детей и сидеть молча, когда это от нас требуется, мы знаем, когда следует вальсировать, когда — преломлять хлеб, когда — заниматься любовью. С другой сто­роны, как показали Дарли и Латан, мы приспособлены для ин­терпретации, как и мама-индюшка, далеко не безупречно. Ис­ходя из данных эксперимента с задымленной комнатой Дэвид Филлипс, социолог из Калифорнийского университета, обна­ружил весьма загадочную вещь. По свидетельствам ФБР и правоохранительных органов, после каждого широко освещаемо­го в прессе случая самоубийства число жертв авиа- и автоката­строф растет. Филлипс исследовал этот феномен и дал ему на­звание «эффекта Вертера», поскольку после того, как Гёте опубликовал «Страдания молодого Вертера» о самоубийстве от безответной любви романтического героя, на Германию XVIII ве­ка обрушилась волна самоубийств. Филлипс изучил статисти­ку за 1947—1968 годы и обнаружил, что в течение двух меся­цев после каждого попавшего на первые страницы газет сообщения о самоубийстве в США в среднем случается на 58 больше случаев суицида, чем обычно. Эти данные вызывают глубокую тревогу. Роберт Кьяндини, известный специалист в области социальных наук из Аризонского университета, пишет: «Мне это открытие представляется блестящим. Эффект Верте­ра прекрасно объясняет имеющиеся данные. Если эти катаст­рофы и в самом деле примеры подражательных самоубийств, то мы должны ожидать увеличения частоты аварий после пуб­ликации сенсационных сообщений о суициде. По многим при­чинам — чтобы сохранить репутацию, избавить семью от горя и позора, дать возможность близким получить страховку — люди не хотят, чтобы стало известно о том, что они убили себя. Поэтому они целенаправленно и тайно организуют крушение самолета или автомобиля, которыми управляют. Пилот рейсо­вого самолета может направить его к земле, а водитель автомо­биля — неожиданно врезаться в дерево».

Мне трудно в такое поверить. Подражательные самоубий­ства я еще могу понять, если при этом гибнет только сам само­убийца, но неужели эффект Вертера, социальный сигнал так силен, что действительно приведет к росту катастроф на ком­мерческих рейсах после, скажем, смерти Курта Кобайна? Не­ужели пилоты самолетов или машинисты поездов, имеющие суицидальные наклонности, но никогда не получавшие возмож­ности их осуществить, окажутся так увлечены подражанием сенсационной трагедии, что заодно пожертвуют и другими жиз­нями? Дарли в телефонном разговоре говорит:

— Ну, действительно есть множество примеров, когда со­циальные ориентиры приводили к самоубийствам, но, пожа­луй, говорить о катастрофах с самолетами — преувеличение.

С другой стороны, Кьяндини, один из наиболее авторитет­ных социальных психологов, клянется в точности приводимых данных. «Поистине пугает, — пишет он в своей книге о соци­альных влияниях, — число невинных, гибнущих заодно. Эта статистика произвела на меня такое впечатление, что я начал обращать внимание на сенсационные сообщения о самоубий­ствах и менять свои планы на период сразу после их появле­ния. Я делаюсь особенно осторожным за рулем. Я стараюсь из­бегать длительных путешествий, требующих многочисленных перелетов. Если уж мне в это время приходится летать, я поку­паю значительно более дорогой страховой полис, чем обычно. Доктор Филлипс оказал нам всем услугу, показав, что наш шанс на выживание во время путешествия существенно меняется после публикации некоторых историй, выносимых газетами на первые полосы. Представляется только разумным принимать в расчет эти обстоятельства».

Как, интересно, собирается Кьяндини принимать в расчет обстоятельства, когда сообщения о самоубийствах не сходят со страниц газет уже много больше месяца и не обнаруживают тен­денции прекращаться? Он, должно быть, прячется где-нибудь в самодельном бункере. Я набираю его номер. Женщина, назвавшаяся Бабеттой, говорит мне, что он в Германии и вернет­ся еще не скоро.

— Он, наверное, боится лететь обратно? — спрашиваю я.

— Ох, — отвечает мне она, — времена сейчас страшные, очень страшные. Конечно, доктор Кьяндини знает, что будут еще катастрофы, принцип социального ориентира делает это неизбежным.

— Счел бы он странным, что я приобрела противогаз?

— Конечно, нет. Однако он сказал бы вам, что в свете про­исходящего вы должны жить своей жизнью и делать ее лучше.

— А у него есть противогаз? — спрашиваю я. Она не отвечает.

Все эго выглядит довольно мрачно. А за окном — вели­колепные осенние дни, неожиданное бабье лето, воздух пах­нет теплым фруктовым соком, на яблонях каждый плод — румяное совершенство. Я собираю яблоки вместе с дочкой — высоко поднимаю ее, чтобы она могла сорвать яблоко с его тонкой веточки, подержать в руках, надкусить — ее зубки оставляют четкие отпечатки на шкурке. Сладкий сок и пче­лы... Пчелы загоняют нас в дом. У москитов тоже эпоха Воз­рождения, их острые носы вонзаются в нашу кожу, вспухают пузыри. Я разбрызгиваю средство от насекомых, но эти мос­киты явно принадлежат к какому-то странному, неподдаю­щемуся виду, они продолжают жужжать — все выше и выше. Какие бы это были чудесные дни, если бы не москиты, не средство от насекомых и не дохлая мышь, которую я нахожу под плитой — комочек меха и разложение; скончалась мыш­ка уже довольно давно.

Кто может чувствовать себя счастливым в такие времена? Индекс Доу-Джонса скользит вниз, собаки лают, Кьяндини, Дарли и Вертеры говорят о том, что зло порождает зло, глупость порождает глупость, балом правит массмедиа, так что все мы опутаны пленкой, а ролик все не кончается. Есть ли для нас еще надежда? Читаешь про Милграма, и настроение ухудшает­ся. Читаешь про Скиннера, и чувствуешь себя растерянной. Чи­таешь о том, что обнаружил Розенхан, и понимаешь, какое странное существо — человек. Но хуже всего, что, читая обо всех этих экспериментах, обнаруживаешь нечто более леталь­ное, чем даже смертельный электрический разряд: чувствуешь заражение.

Заражение — в социальной психологии под заражением пони­мается распространение на других людей эмоциональных состояний и форм повеления в результате подражания или внушения.
Чувствуешь, как мы влияем друг на друга своей не­подвижностью, своей диффузией, своей растерянностью. Раз­ве от этого поможет противогаз?

5. После этого вы должны начать действовать

Его зовут Артур Биман, и он не знаменит, хотя, возможно, и должен бы быть. Биман, социальный психолог из универси­тета Монтаны, сделал интересное открытие, о котором он и его коллеги сообщили в 1979 году в «Бюллетене личностной и со­циальной психологии». Я отправилась на поиски данных их ис­следования и обнаружила их, как и следовало ожидать, на пыль­ной библиотечной полке. Статья оказалась совсем короткой и густо насыщенной коэффициентами корреляции и символами вроде А, #, + и =; может быть, именно поэтому никто и не знает о сделанном учеными открытии. Эксперимент, чтобы выбрать­ся из научной колбы, должен быть представлен с некоторой до­лей поэзии — клубами дыма, электрическим разрядом, пароч­кой вербальных завитушек.

Однако давайте попробуем преодолеть тяжеловесный стиль статьи Бимана и понять суть работы, которая заключается в сле­дующем: если вы познакомите группу людей с концепциями социальных ориентиров, невежества толпы, эффекта зрителя, то вы в определенном смысле сделаете им прививку против этих видов поведения в будущем. Таким образом, те несколько стра­ниц, которые вы только что прочли, эти несколько тысяч слов представляют собой не только описание событий, но и педаго­гическое достижение. Согласно данным Бимана, теперь, когда вы знаете, насколько легко упустить главное, вы с меньшей вероятностью окажетесь жертвой интерпретационной путаницы. Может быть, даже справедливо будет сказать, что я купила про­тивогаз одной разновидности, а сама из слов создала другой, который защитит от опасностей иного рода.

Биман работал с группой студентов колледжа. Он показы­вал им видеозаписи экспериментов Дарли и Латана, касавшихся припадка и задымления, записи, ясно показывавшие зрителю то, что Дарли и Латан назвали пятью ступенями поведения, на­правленного на оказание помощи:

1. Вы, человек, потенциально способный оказать по­мощь, должны заметить происходящее событие.

2. Вы должны интерпретировать ситуацию как требую­щую от вас помощи.

3. Вы должны принять на себя личную ответственность.

4. Вы должны решить, как действовать.

5. После этого вы должны начать действовать.

Студенты, которые видели видеозаписи и усвоили необхо­димые шаги, ведущие к пониманию гражданского долга, вдвое чаще предлагали свою помощь, чем те, кто не получил соответ­ствующей подготовки. «Привитые» студенты протягивали руки поскользнувшимся на льду женщинам, старикам в инвалидных колясках, эпилептикам, у которых внезапно случился припа­док, — несчастные случаи вроде посадки на воду происходят ведь постоянно. Остается только удивляться, почему, раз обу­чение столь эффективно в отношении кризисного менеджмен­та, оно еще не стало постоянной составной частью националь­ной образовательной системы. Было бы так легко включить его в обязательный курс первой помощи и даже помещать инфор­мацию на досках объявлений. Вам нужно сделать пять совсем простых вещей. Это особенно важно сейчас, когда наша страна огибает особенно опасный угол. Нам нужно знать, что делать, если взорвался автобус.

Теперь, узнав о пяти шагах, я чувствую себя лучше подго­товленной. Политики советуют нам заниматься собственными делами, но проявлять бдительность. Я решаю, что как раз вре­мя этим заняться, и отправляюсь в центр города. Прошла неде­ля со времени самого страшного террористического акта в на­шей стране, и ходят слухи, что приближается еще один. «Нужно заниматься своими обычными делами», — говорят все вокруг, да и что еще действительно можно делать? Так что я отправля­юсь в центр города, хотя толпы теперь заставляют меня чувство­вать себя не в своей тарелке. Бостон осенью прекрасен, его зо­лотят теплые солнечные лучи, а трава на городском кладбище остается ярко-зеленой. Город, впрочем, кажется странно при­тихшим, а те звуки, которые все-таки раздаются, приобретают особое значение и кажутся полными глубокого смысла. Ребе­нок на качелях, взлетая высоко в воздух, испуганно вскрикива­ет. Оставленная на скамейке газета многозначительно шуршит на ветру. Бикон-хилл — мое любимое место, я обожала его еще в детстве. Я воображала, что под золотым куполом здания кон­гресса штата живут фантастические крылатые существа. Сей­час вокруг не видно политических деятелей, но у железной ка­литки я обнаруживаю неприятного парня лет восемнадцати, с агрессивно бритой головой, на которой виден татуированный синий крест. Он одет едва ли не в униформу и обут в высокие шнурованные черные ботинки; арийский пушок у него на ру­ках блестит. Выглядит он чрезвычайно подозрительно. Руко­ять ножа (по крайней мере нечто очень на нее похожее) торчит у него из кармана. Парень скорчился в углу, явно стараясь ос­таться незамеченным, и быстро что-то чертит — наверняка за­рисовывает подходы к зданию конгресса и возможные пути от­хода. Мы только вчера слышали, что планы окрестностей посольств и аэропортов, вместе с руководствами по отравле­нию продуктов питания, были обнаружены в трущобах Детрой­та. Парень что-то бормочет себе под нос. «Воздух, — говорит он. — Ласточка». Несмотря на то что я прочла так много статей о свидетелях и зрителях, я не очень хорошо представляю себе, что делать. Самое безопасное было бы сообщить о нем поли­цейскому, но ведь не хочется попасть в смешное положение... Вот вам и информированность! Первый шаг: вы должны осоз­нать, что кому-то требуется помощь. В мире больше теней, чем солнечного света, и не так уж легко сориентироваться. Вместо того чтобы обратиться к полицейскому, я подхожу поближе к подозрительному парню, этому неонацисту... или просто чье­му-то непослушному сыну... и тут вдруг, почувствовав мое лю­бознательное присутствие, он поворачивается ко мне, и я вижу его блестящие, как хрусталь, зеленые глаза.

Я дрожащими губами улыбаюсь ему.

Он оглядывает меня с ног до головы и улыбается в ответ.

Мы не обмениваемся ни словом, но он знает, о чем я ду­маю: быстрые наброски, солдатские замашки, бритая голова...

Карандаш, которым он пользуется, короткий, с толстым угольным грифелем; он оставляет на бумаге широкие жирные линии.

Это становится мне известно, потому что парень, прочтя мои мысли (как странно: иногда мы понимаем друг друга без слов, а бывает, что даже крик не помогает нам привлечь внима­ние другого человека), показывает мне свой альбом, чтобы я увидела, чем он занимается: никаких подозрительных маршру­тов подхода и отступления. На листе нарисовано всего лишь одинокое дерево на лужайке перед зданием конгресса с тща­тельно прорисованными морщинистыми листьями. И тут я вижу, что каждый лист — набросок человеческого лица на по­роге или в конце жизни. Рисунок превосходен. Парень выры­вает лист из альбома и протягивает его мне. Я уношу его домой и вешаю над своим столом, и теперь, когда я печатаю эти сло­ва, поглядываю на эти едва намеченные человеческие лица. Путаница линий полна значения, тайны и многих смыслов. Я запомнила пять шагов, но все равно дорога оказывается изви­листой.

Автор: Лорин Слейтер

Оставьте комментарий!

grin LOL cheese smile wink smirk rolleyes confused surprised big surprise tongue laugh tongue rolleye tongue wink raspberry blank stare long face ohh grrr gulp oh oh downer red face sick shut eye hmmm mad angry zipper kiss shock cool smile cool smirk cool grin cool hmm cool mad cool cheese vampire snake excaim question

Комментарий будет опубликован после проверки

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

MaxSiteAuth.

(обязательно)